Юрий Соколов – Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди (страница 68)

При таком обороте чрезвычайно важен вопрос «когда?» Если бы Владимир Святославич принял крещение тотчас по заключении договора с Василием II, то тогда у Нестора не было бы оснований указывать на имеющийся спор Киева и Константинополя относительно того, принимается ли крещение до приезда базилиссы Анны или после. Для Владимира, исходя из вопроса политической статусности, важна была последовательность следующая: военная помощь императору, приезд базилиссы Анны как невесты, крещение и после этого свадьба, которым заключается брачный союз правящих домов Византии и Руси. Константинополь же выдвинул (но, очевидно, уже после Авидоса) иную последовательность: факт военной помощи императору уже состоялся, теперь же следует великому князю принять крещение, и тогда уже в Киев отправится базилисса Анна. Но Киев это не устроило. Во-первых, потому что крещение великого князя есть по замыслу одновременно и крещение Руси. Момент для языческой страны исторический, но и опасный. Необходимо, чтобы все прошло без эксцессов и было всеми принято как целесообразное. Для великого князя и его окружения стало бы катастрофой, если бы после крещения династический брак вообще не состоялся. А зная спесивость византийцев, это было весьма возможно. Во-вторых, в Киеве подозревали, что Василий II постарается как-либо уклониться от выполнения своей части договора. И, заметим, в Киеве не ошиблись относительно императора в частности и Византии в целом! Следовательно, крещение князя не могло состояться до приезда на Русь базилиссы Анны. И это-то как раз и есть ответ на вопрос «когда?» Крещение может быть принято, исходя из политической целесообразности, только после выполнения Василием II своей части договора, а она выражалась в приезде на Русь его сестры как невесты киевского князя. В контексте этого поход на Херсонскую фему и взятие Корсуни – это и демонстрация силы Киевской Руси, и отнюдь не редкая форма «экстралегальной дипломатии», суть которой в принуждении одной из сторон к выполнению условий договора. Если учесть, что мятежники, обретшие нового вождя в лице Барды Склира, не сложили оружие (и, значит, император по-прежнему нуждался в военной помощи Руси), а отношения с болгарами оставались крайне недружественными, то взятие Корсуни при угрозе в Константинополе проблем с хлебом – действие в высшей степени эффективное, поскольку оно буквально не оставляло Василию II никакого иного выхода, как выполнения своей части договора.

Анна, конечно, уезжать из Константинополя в Киев не хотела. Русь казалась дикой и жизнь в ней сопрягалась с постоянными смертельными угрозами. «Иду, как в полон, лучше бы мне здесь умереть» – передает Нестор ее слова. Для Анны отъезд на Русь, учитывая недобрую славу Владимира Святославича как вождя варваров, братоубийцы и сластолюбца, был настоящим подвигом. Она по существу и в самом деле приносила себя в жертву во имя сохранения Македонской династии и единства Византийской империи. Очевидно, случилось это летом. Когда точно произошла встреча базилиссы Анны с Владимиром Святославичем – вопрос открытый. А вот место встречи, несомненно – Корсунь, т. е. древний Херсонес. Именно здесь произошло наречение базилиссы невестой князя и здесь же произошло крещение самого Владимира Святославича.

События в Корсуни ярко и подробно изложены Нестором. И как Анна «с плачем отправилась через море», и как ее с почетом приняли корсуняне (заметим, персон столь высокого уровня в Херсонесе отродясь не бывало), и как «разболелся в то время Владимир глазами». Можно верить в исцеление Владимира Святославича во время таинства крещения в корсунском храме св. Василия или относиться к этому скептически. Но трудно не увидеть в рассказе Нестора парафраз на обращение ап. Павла. Слепота здесь понимается, прежде всего, как духовная обездоленность и бессмысленность жизни вне Слова Истины. Исцеление же именно в момент возложения руки корсунского епископа – прозрение не столько физическое, сколько (и прежде всего) духовное. В словах Владимира Святославича в этот момент: «Теперь узнал я истинного Бога!» – заключено обретение подлинного смысла жизни и, вместе с этим, обретение исторической судьбы Руси.

В плане же политическом Владимир Святославич добился своего: Василий II выполнил свою часть договора и именно в той последовательности, какая была нужна Киеву. Базилисса Анна прибыла в Корсунь как невеста киевского князя. Следующий шаг – крещение самого великого князя. Третий шаг – «по крещении же Владимира привели царицу для совершения брака». После этого князь и его супруга покидают Корсунь, возвращенный византийцам, и направляются в Киев.

С этого момента, по существу, начинается новая история Руси, чьи величие и трагедии отныне связаны будут с ее православной природой.

Варда Склир, неожиданно оказавший влияние на события, связанные с принятием Русью христианства, уклоняясь от сражений, прочно удерживал свои позиции в восточных фемах еще целый год, до осени 989 года. Он дождался того момента, когда Василий II дозрел до необходимости примирения и прощения.

«Увидев, наконец, что Склир для любых уловок неуязвим, Василий отправил к нему посольство с заданием склонить его к миру, уговорить прекратить мятеж и занять в государстве второе место после царского». Состоялись переговоры и к всеобщей радости в империи завершились в октябре 989 года миром. Все, что происходило в предыдущие годы, решено было отнести за счет «злой судьбы». Окончательно ослепшему к этому времени полководцу (кстати, по этой причине не имевшему оснований становиться императором) дарован был чин куропалата и богатые поместья, куда Барда Склир с почетом и отправился. Правда, долго всем этим наслаждаться ему не пришлось – годы и болезни взяли свое, и спустя два года великий полководец и великий честолюбец, много переживший и перестрадавший, окончил свои дни.

Василий II проживет шестьдесят семь лет и уйдет из жизни на самом исходе 1025 года. В течении долгих двух десятилетий он вел упорную войну с болгарами и сполна отомстил им за свое поражение под Сардикой в годы своей юности. Не случайно ему суждено войти в историю под грозным прозвищем «Болгаробойцы». Война дорого обошлась империи, но еще дороже – Болгарии, разоренной, сожженной и обезлюдевшей. Но Василий II добился своей цели – северная граница Византии вновь стала проходить по Дунаю. Несколько скромнее были успехи на востоке, но, впрочем, и здесь удавалось удерживать нерушимость границ империи от мусульман. Испытания 980-х годов сильно изменили Василия П. Из самоуверенного и изнеженного юноши, любящего лесть и роскошь, он превратился в сурового и угрюмого, властного и вспыльчивого автократора, все дни которого были заполнены изнурительной работой по управлению империей. Он стремился во все вникнуть, все контролировать и направлять. Он научился разбираться в людях, которым внушал одновременно и уважение, и страх. Но вряд ли он кому-то вполне доверял; вряд ли был хоть один человек, с которым он мог общаться дружески, быть душевно открытым. И вряд ли был хоть один день, когда он был спокоен и счастлив. Военные победы дополнились упорядочением доходов. Империя при Василии II, благодаря его умной и непримиримой борьбе с коррупцией, стала столь богата, что пришлось «вырыть новые подземные лабиринты, наподобие египетских склепов» для хранения сокровищ, которые неудержимым потоком стекались в императорскую казну. Ежегодный доход при нем удалось довести до двухсот тысяч талантов! Расточительство он презирал и, пожалуй, был скуп. К концу жизни он сохранил отменную выправку, величественную осанку, твердость руки и ясность мысли. Он жил, точнее, ревностно служил империи, не замечая возраста, словно перед ним была вечность. Обдумывал новые планы, готовился к новым войнам… Он и умер, при том, что был уже весьма преклонных лет, неожиданно для всех (возможно, что и для себя), буквально во время подготовки большого похода на Сицилию. Наследника-сына он не оставил.

Его брат, Константин VIII, уже старик, всю жизнь проживший в тени своего властолюбивого и деятельного брата, на недолгие три года занял византийский престол. Он был полной противоположностью Василию II – ленив, нерешителен, даже труслив, бездеятелен и безынициативен, любил жизнь роскошную, привольную и беспечную. Сыновей у него не было. Любимую дочь Зою (а всего дочерей было три) он женил на эпархе Романе Агрире, который и стал следующим императором. Так что, по существу, Македонская династия после полутора сотен лет своей драматической истории по мужской линии на этом старом прожигателе жизни и пресеклась.

Младшая сестра двух басилевсов Анна умерла задолго до своих братьев, в 1011 году; было ей всего сорок восемь лет. Покинув Византию, она в последующие двадцать три года жизни уже никогда не увидела дорогого ей Константинополя. На смену гулким каменным залам и галереям Буколеона пришли пахнущие смолой, воском и кожей рубленные терема. Была ли она, шестая по счету официальная жена Владимира Святославича (но, конечно, в христианском понимании – единственная), счастлива на Руси? Сейчас это уже никто не скажет. Тот, с кем судьба связала ее жизнь, был человеком слишком масштабным и, так сказать, «исторически ангажированным», слишком властным и жизнелюбивым, чтобы быть удобным для тихой семейной жизни. Одно можно сказать – Анна была окружена на Руси вниманием и подчеркнутым уважением. Даже именовалась она с непременным добавлением «царица». И в год кончины ее в летописи Нестора сказано: «Преставилась Владимирова царица Анна». Не «жена», а именно «царица». И, думается, этим многое определяется в положении Анны в Киеве, за этим чувствуется некоторый дефицит сердечности, какая-то особая, даже исключительная (кого еще из княгинь на Руси даже в последующие полтысячи лет будут так величать?) высота статуса в угадываемом прохладном одиночестве. Но, все же, Бог был к ней милостив – она не увидела гибели своих сыновей, Бориса и Глеба, что произойдет всего-то спустя четыре года после ее ухода из жизни[48]. Ее благородной «византийской крови» не будет в последующих поколениях многочисленных Рюриковичей. Но русский «византинизм» начнется именно с нее, и ее имя будет вписано рядом с именем ее супруга, на первой странице истории «Третьего Рима».