Юрий Соколов – Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди (страница 43)

Тот, кого киевляне боялись и от кого ожидали проявления свирепости, стал как раз неожиданным защитником Киева. Новгородцы, и не только они, но и все члены «языческой оппозиции», были бы не прочь «оттоптаться» на Киеве: отомстить за свою от Киева зависимость, материально оправдать издержки от похода и вознаградить себя за успех. Варяжская дружина, честно выполнявшая условия заключенного с ней договора, видела в Киеве законную для себя добычу.

Нельзя не понимать, что киевская проблема 980 года носит подлинно исторический для народов Восточной Европы характер. От решения Владимира Святославича поистине тогда зависела судьба Руси. Если конкретнее, то от него зависело: быть ей или не быть! Надо полагать, далекие перспективы вряд ли осознавались им, да и вряд ли особо интересовали. Он был озабочен легко прогреваемыми ближними перспективами. Возвращаться в Новгород и жить в зависимости от местной элиты Владимир Святославич не хотел – масштаб его натуры, его характер и амбициозность очень быстро привели бы его к конфликту с Новгородом. Но борьбу с новгородцами за власть он, скорее всего, тогда бы проиграл. И пришлось бы тогда Владимиру Святославичу вновь бежать «за море» и искать там себе места как изгою. Столь незавидная судьба легко просчитывалась если не самим Владимиром, то хотя бы многоопытным Добрыней. Понятно, что единственное, чем Владимир мог воспользоваться и, судя по положительному для него результату действительно воспользовался, это неоднородность тех сил, главою которых он был. Новгородцы в своих амбициях удерживались силами прочих уделов. Все они вместе уравновешивали варяжскую дружину.

Наиболее опасной силой Владимир Святославич считал именно варягов. Следовательно, от них нужно было избавиться прежде всего. Традиция требовала отдать им Киев на разграбление. Правда, эта же традиция предлагала и альтернативу – выкуп. Проблема в том, что объем выкупа сами варяги и определяли. Нестор пишет: «Сказали варяги Владимиру: „Это наш город, мы его захватили – хотим взять выкуп с горожан по две гривны с человека“». В Никоновской летописи чуть иная интерпретация слов варягов: «Этот город наш, мы возьмем его; если же хочешь дать выкуп за него, так дай по две гривны с человека».

Много ли это? Гривна известна на Руси и как шейное украшение (часто наградное) в виде золотого или серебряного обруча, а позднее и цепи; и как основная денежная единица. По В. Черепнину, на время Ярослава Мудрого (т. е. на середину XI века) гривна весила половину фунта. Фунт, как он принят по стандарту 1899 года, введенного Д. Менделеевым, равен 409 граммам. На то же время сохранял свое значение и т. наз. «русский артиллерийский фунт», несколько больший по весу – 490 граммов. Не отклоняясь на возможные микроскопические допуски, можно утверждать, что в гривне было около двухсот граммов серебра. Правда, В. Янин считает, что на IX век в гривне было серебра несколько меньше. На время Владимира Святославича гривна являлась самой крупной денежной единицей.

Необходимо учесть, что Киев был самым большим из древнерусских городов. Адам Бременский называл его «соперником Константинополя», а Титмар Мерзебургский на последние годы правления в нем Владимира Святославича насчитал в Киеве четыре сотни храмов. На исходе истории Древнерусского государства, т. е. к середине XII века в Киеве проживало от тридцати до пятидесяти тысяч жителей. На конец X века их было, конечно, меньше. От времени Владимира Святославича до времени Юрия Долгорукого город увеличился в три раза. Следовательно, в Киеве на 980 год проживало около десяти тысяч жителей, что позволяет считать его даже и на то время одним из крупнейших городов Европы (скажем, в Лондоне проживало не более четырех тысяч человек). Это значит, что если каждый житель Киева даст по две гривны, то получится четыре тысячи килограммов серебра.

Если летопись не преувеличивает, то варяги поставили перед Владимиром Святославичем задачу почти невыполнимую – они потребовали чудовищного по величине вознаграждения в качестве условия не разорять Киев. Но в самом этом условии для Владимира образовалась и возможность решения нерешаемой задачи. Чтобы собрать такую гору серебра необходимо было время. Варяги это понимали и, надо полагать, согласились подождать, предаваясь отдыху и обильным трапезам. Где? Очевидно, что в княжеских вотчинах: в Родне, в Берестове – которые теперь стали собственностью Владимира. А вот самому Владимиру нельзя было тратить время. Конечно, Киев был городом богатым и желаемую варягами сумму с киевлян можно было собрать. Вряд ли и великокняжеские закрома остались после Ярополка пустыми. Но отдать всю великокняжескую казну – значит лишиться важнейшего инструмента влияния и власти, на что Владимир Святославич пойти не мог. «Ободрать, как липку» собственно киевлян можно, но что он от того выгадывает? Тогда именно он будет для киевлян грабителем и разорителем и, значит, уже не сможет надеяться на их поддержку в будущем. А без этой поддержки великокняжеский титул станет фикцией.

Известно, что варяги ждали месяц. Через месяц стало понятно, что великий князь платить не собирается. Лишить алчных варягов их законной добычи – дело смертельно опасное. Логично предположить, что варяжская дружина, разъяренная обманом, непременно решится силой заставить Владимира Святославича выполнить обещанное или отправится грабить Киев. Но ни того, ни другого не произошло. Варяги неожиданно стали кроткими и сговорчивыми: «Обманул нас, – согласились варяги, и тут же предложили выход из ситуации, – так отпусти нас в Греческую землю». На что великий князь коротко отвечает: «Идите!» Ситуация кажется невероятной. Но только кажется.

Прежде всего, Владимир Святославич мог объединить против варяжской дружины все войска удельной оппозиции во главе с новгородцами. Сделать это было нетрудно, ведь чудовищные аппетиты варягов фактически оставляли без вознаграждения всех прочих членов союза. Как ни сильна была варяжская дружина, но идти на открытый конфликт фактически со всей Русью, да еще находясь в самой глубине страны, было для варягов немыслимо. Надеяться на благополучный для них исход вряд ли приходилось. Конечно, кто-то мог добраться до родных фьордов, но это было бы явно меньшинство. Да и явилось бы оно домой без славы и без добычи. Правда, такой вариант хоть и избавлял Владимира Святославича от варягов, но не решал проблемы Киева – его пришлось бы отдавать на разграбление удельщикам, которым нечего будет противопоставить.

Впрочем, что значит «нечего»? А сами-то киевляне – они разве не представляют из себя достойной силы? Прежде всего это касается великокняжеской дружины. Вспомним – никакого сражения между войсками удельной языческой оппозиции и армией Ярополка Святославича не было. Родня была захвачена не в результате сражения под стенами крепости или штурма, а исключительно благодаря измене воеводы Блуда. Значит, великокняжеская дружина сохранилась в фактической неприкосновенности. И вновь отметим – не мог воевода Блуд в одиночку «провернуть» тот сюжет, который привел к гибели Ярополка Святославича. Был масштабный заговор, в который должно было быть вовлеченным значительное число людей. По существу, дружина изменила своему князю. Правда, не вся, так как эпизод с Варяжкой указывает, что какая-то часть дружинников оставалась верной своему патрону. Но, вместе с тем, тот же эпизод указывает и на то, что число их было незначительно и возможности ничтожны. Такие, как Варяжко, уже покинули дружинные ряды, разбежались или ушли к печенегам, лелея мысль об отмщении. Ну, а большая часть дружины? Очевидно, она присягнула на верность новому князю. Появление Владимира Святославича во главе этой дружины в Киеве могло быть воспринято киевлянам как добрый знак – великий князь вряд ли рискнет использовать киевскую дружину для репрессий в самом Киеве. Поняв знак, местная знать приняла сторону Владимира Святославича, отлично уяснив специфику текущего момента и смысл политической игры когда-то презиравшегося ими «робичича», – именно на них новый князь будет опираться в своей политике, именно они становятся противовесом и варягам, и удельной оппозиции. Для элиты, если она присягает на верность, ничего не меняется – она по-прежнему остается в привычной для себя роли. Ничего не изменилось и для киевского посада, добровольцы которого могли быть рекрутированы на освободившиеся в великокняжеской дружине места. Вряд ли, таким образом, Владимир Святославич обрел любовь киевлян, но несомненно удивил их и стал для них необходим.

Таким образом, спустя месяц после гибели Ярополка II, вопреки закрепившейся за собой недоброй славе, Владимир Святославич, сумел в лице киевлян обрести опору своей власти именно как правителя всей Руси. Осталось убедить уже с высоты золотого княжеского стола вождей уделов, в том числе и новгородцев, что их интересы будут непременно соблюдены. Новгородцам был гарантирован особый статус и особые преференции в торговле с Византией и внутри Руси. Залогом этого условия было то, что второй человек новой власти, могущественный дядя киевского князя оставался новгородским посадником. Надо полагать, Добрыня, имевший немалый вес в среде новгородских знатных мужей, а равно имевший и огромный опыт в политических интригах, более всего и способствовал умиротворению Новгорода. С прочими уделами было куда проще – без новгородцев они неизбежно становились сговорчивыми.