Юрий Слёзкин – Поединок. Выпуск 15 (страница 55)

А тут вдруг, живя со мной в одной комнате, он решил, что мы с ним должны непременно переписываться, как Шиллер и Гете, как Чехов и Горький.

— Как это раньше мне не приходило в голову, что мы с тобой должны переписываться, — горестно сетовал он, — сколько замечательных мыслей, образов, откровений осталось бы на бумаге. А так они промелькнули бесследно. Я бы мог издать книгу «Мои письма к брату». Тихо-спокойно! Это же замечательно! Могла бы получиться великая книга.

С этой минуты каждый день утром и вечером он писал мне длинные и, надо сказать, талантливые письма. Правда, начинались они торжественно и немного комично: «Мой уважаемый брат!..» Начинались так, потому что писал он их для истории. Он бросал бутылку в океан вечности, веря, что когда-нибудь волны прибьют ее к далеким берегам будущих времен, люди откроют эту бутылку и прочтут его мысли о нашей эпохе, ушедшей навсегда в прошлое.

Я был необходим ему только для обращения: «Мой уважаемый брат!..» Он злился, требовал от меня ответов на свои письма, которые были ему нужны для нового подъема сил, для его новых вдохновений. А мои ответы были короткими и совсем не эпистолярными: «Пошел к черту!»

Наконец ему надоела такая безответная переписка. Он выдохся, иссяк и в один прекрасный день, рассвирепев, взял и на моих глазах разорвал на клочки все свои письма ко мне, которым отдал столько сил и столько времени.

Мне было очень жаль брата. Я чувствовал себя виноватым перед ним. Он сам напоминал разорванное на клочки письмо. Если бы нашлась рука, которая смогла бы собрать его страсти, существующие вразброс, соединить, склеить их буква к букве, кто знает, может, получилось бы замечательное произведение человеческой природы. Всю жизнь его шатало, бросало из стороны в сторону. Он лихорадочно искал себя.

Теперь брат закончил механико-математический факультет и работал в лаборатории. Но до сих пор выписывал «Пионерскую правду». Так сказать, не по возрасту, а по характеру.

Он с детства был блестящим математиком, мой брат, хотя именно к математике относился весьма равнодушно, с ленцой, с прохладцей. Еще в школе любую самую трудную задачу, над которой безрезультатно бился весь класс, он решал сразу, запросто, и, видимо, от этого ему становилось скучно Та энергия, избыток которой мешал ему во всех его начинаниях, здесь как раз полностью отсутствовала. Чтобы Он ни делал, как бы ни жил, математика всегда оставалась с ним как единственно устойчивое в жизни. И куда бы его ни заносило, в конечном счете он понуро возвращался к ней, как к верной, покорной, готовой все ему простить жене.

Можете себе представить, в каком он находился сейчас состоянии, узнав о том, что кого-то надо спасать, идя по следам шайки уголовников-наркоманов. Разные роли играл в своей жизни мой брат, но роли детектива ему еще играть не приходилось.

— Это же здорово! — восторженно закричал он.

— Что здорово? — сердито посмотрел на него Папсуй-Шапка.

— То, что гибнет девчонка! — Брат уже не мог с собой совладать. — Мы организовываем частный розыск. Необходимо выяснить, кто к ней приходит и куда ходит она. Тихо-спокойно! Это я беру на себя!

— Ты Что здесь балаган устраиваешь, — перебил его Папсуй-Шапка. — Успокой ты его! — обратился он ко мне — Як тебе пришел, к взрослому человеку, а не к этому мальчишке.

— Слушай ты, Папсуй-Бабка, — разозлился мой брат, — ты думаешь, что только у тебя есть бабка, тыква и совесть? У меня они тоже есть! Если так, я буду действовать сам, по своему усмотрению.

И он ушел на кухню, вызывающе хлопнув дверью.

Его слова не могли меня не встревожить. Если в дело включится мой брат, если он подожжет фитиль своей дьявольской энергии… Трудно даже представить себе, что может произойти.

Но что я мог с ним поделать!

Мы долго еще размышляли с Папсуем, как выйти нам на эту банду, как спасти девчонку, оказавшуюся у них в руках, но в ту ночь ничего путного придумать не могли.

Можно верить или не верить в рок, во всякого рода знамения, но бывает такое стечение обстоятельств, когда невольно начинаешь задумываться, а нет ли в жизни такой таинственной взаимосвязи, когда одно событие как бы предвещает другое.

Появление этой девчонки оказалось для нас далеко не случайным.

Утром следующего дня нас вызвал к себе на оперативное совещание начальник отдела полковник Щеглов, бритоголовый, грузный пожилой человек, во всей громоздкой фигуре которого чувствовалась крепкая армейская плоть. Он в равной степени мог быть и полковником, и генералом, и рядовым милиционером, из тех самых немолодых постовых служак, которые так часто встречались в послевоенную пору и которых почти нет у нас сейчас в нашей милиции Их сменили худенькие, стройные молодые милиционеры, похожие на старшеклассников.

Армейская плоть его проглядывала во всем — и в том, как он, по-хозяйски положив на стол форменную фуражку, медленно, добротно вытирал бритую голову большим белым платком, и в том, как он засовывал ладонь за широкий ремень на крупном животе, и в том, как он, прищурившись, курил папиросу, при этом держа ее огоньком книзу тремя пальцами, как цигарку.

— Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие, — полковник любил цитаты из классических произведений. — Ограблен Центральный универсальный магазин. Вернее, только один ювелирный отдел. Кольца, брошки, серьги, браслеты, но в основном золотые дамские часы. Взято товару, только что завезенного на весь квартал, на сумму больше чем полторы сотни тысяч. Вот так. А главное, никаких следов не оставили после себя преступники. Нигде, ни на чем. Ни подкопа, ни разобранной стены, ни вырезанного оконного стекла. Все запоры, все замки целы. Сейф в подсобном помещении закрыт, а как раз из него похищены все драгоценности. Отпечатков пальцев на сейфе тоже нет. Как преступники проникли в магазин, как похитили из закрытого сейфа драгоценности — совершенно непонятно. Они ведь не святые духи. Вам ли мне говорить, что кража эта исключительная Я что-то за многие годы такой не припомню. Мы разошлем во все города ориентировки с подробным описанием похищенных ценностей. Работа предстоит нелегкая, так что считайте себя революцией мобилизованными и призванными

— А у кого хранился ключ от сейфа? — спросил я.

— Ключ находился и находится у заведующей отделом Петриченко Эльвиры Александровны, но она навряд ли имеет отношение к краже. Слишком это было бы безрассудно с ее стороны. Конечно, проще простого именно ей, имеющей ключ от сейфа, похитить из него драгоценности. Но в таком случае первое, что придет ей в голову, — отвести подозрение от себя, то есть имитировать кражу, оставить раскрытым сейф, учинить пожар в магазине, как обычно делают в таком случае торговые работники, совершившие хищение. А здесь сейф закрыт и ключи у Петриченко. Нет, преступников, видимо, надо искать пришлых, со стороны… Есть лишь одна зацепка. Да и то не думаю, чтобы она нас к чему-нибудь привела… Сержант Козырев из 34-го отделения милиции, оказавшийся утром у входа в универмаг, заметил Сюню Меньшого, а по паспорту Александра Ивановича Зубова — хорошо известного в 34-м отделении, да и нам тоже. Сюня выходил из универмага с чемоданом в руке. При встрече с сержантом Козыревым не испугался, как говорит сержант, поздоровался и нагло, дурашливо хохотнул. Теперь сержант винит себя, что его не задержал. Но, во-первых, еще о краже ничего не было известно. Во-вторых, не мог же Сюня утром на глазах у работников универмага, на глазах у всего народа ограбить ювелирный магазин. И наконец, Сюня не тот человек, чтобы самому совершить такой грабеж. Сюня не туз, а шестерка.

«Да, — подумал я, — Сюня, этот большеротый, мокрогубый парень, не тот человек!» Никаких серьезных преступлений за ним не числилось. Но там, где собирались завсегдатаи подъездов и опасных дворов, непременно был и Сюня со своей щербатой шалой улыбкой. Весь его вид и эта дурашливая улыбка почему-то сразу вызывали даже у незлобных парней какой-то азарт жестокости, веселый и злой притягательный зуд непременно его ударить или хотя бы толкнуть, ущипнуть, свалить на землю, дать пинка под зад, согнуть в поклоне до земли шею. Он всегда оказывался в основании кучи малы, слабо сопротивлялся, вяло давал сдачу, и, может быть, эта его покорность подзадоривала парней, вызывала желание еще и еще раз ударить А он, как бы и не испытывая никакой боли, согнутый до земли, — разгибался, сбитый с ног чьим-то увесистым кулаком, — вставал, будто тело его было гуттаперчевым, дурашливо улыбался и плелся дальше за парнями.

Мог ли такой человек один ограбить универмаг? Вряд ли.

— Не считаешь ли ты, что необходимо рассказать полковнику о девчонке и о ее компании, — сказал я Степану, когда мы вышли с ним из кабинета полковника. — А вдруг есть связь между ее вчерашней исповедью и ограблением универмага?

— Не могу я этого сделать, не могу! Она мне доверилась, а я ее — в уголовный розыск! Мне необходимо с ней встретиться, понимаешь! Как бы ни боялась она этих парней, она мне все-таки все о них расскажет. Попомни мое слово! Ну, оступилась, ну, пошла не по той дорожке. Но в ней много чистого, светлого. Ты бы с ней поговорил, посмотрел в ее глаза! Такие глаза лгать не могут!