Юрий Слёзкин – Кто смеется последним (страница 26)
ПОСЛЕСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ
Достопочтенные читатели!
Я беру на себя смелость задержать ваше внимание на несколько минут, чтобы исполнить обещанное в предисловии редактора. Помимо того, мне необходимо объяснить вам, почему вместо текста последней, шестой главы — стоят точки. Мы вынуждены были опустить эту заключительную главу в настоящем издании по требованию министра полиции из чувства гражданской добропорядочности. Редактор издания, господин Плюмдоре, протестовал против этого и демонстративно покинул наше издательство, о чем я не сожалею, говоря между нами.
Последняя глава романа по содержанию своему настолько непозволительна в общественном смысле, настолько явно глумится над всем, что мы привыкли уважать, так откровенно цинична, что вряд ли кому-либо приятно было бы прочесть ее.
Достаточно сказать, что в ней изображается экстренное заседание Палаты депутатов, на котором выступает в качестве докладчика Панлевес. Выгораживая себя, он делает ряд недостойных разоблачений — подымается скандал, доходящий до рукопашной. Под маской Панлевеса автор пытается дискредитировать наше представительное учреждение, обливает помоями Третью Республику. Наряду с этим он изображает репрессии правительства в явно извращенном виде. Наконец, его герой, — очерченный, надо сознаться, весьма бледно, — скрывается до какого-то «первого акта трагедии».
Обескураженная полиция рыщет по рабочим кварталам, по предместьям и производит многочисленные, но безрезультатные аресты. — Незнакомца нет. Вместе с тем, его черты полиция видит на лице каждого рабочего. Чем больше она производит арестов, тем больше появляется лиц, вызывающих подозрение. К ночи агентам кажется, что необходимо арестовать весь Париж. Неизвестный — везде и всюду и вместе с тем — неуловим. Агенты перестали доверять друг другу, они арестовывают своих коллег. Их охватывает все большее беспокойство. В тьме ночи творится какой-то дьявольский ералаш. И вот весь Париж начинает дико хохотать. Смеются в барах, на улицах, в дансингах, в скромных рабочих квартирах, смеются на Эйфелевой башне и в метро. Все повторяют последнюю новость.
Но я ее не повторю, уважаемые читатели! Она настолько чудовищна, так неправдоподобна, так идет вразрез со здравым смыслом и нашими убеждениями, что я ее опускаю без колебаний. По правде говоря, я бы заменил точками большинство глав, но в таком случае нечего было бы читать, а вы сами понимаете, что мне — как издателю — это не может быть на руку. Так или иначе, роман отпечатан — и его нужно пускать в оборот. Что же касается его автора, то о нем идут разнообразные толки. Вплоть до того, что он и есть тот неизвестный, который натворил столько безобразий в течение всего лишь трех суток.
На мой взгляд, он, безусловно, русский большевик. Последние аресты в Париже убеждают меня в том, что зараза, идущая из пресловутой страны Советов, распространяется все больше.
Во всяком случае, тождество арестованного недавно маляра Пото с папа Леру из романа — несомненно. Отсюда несомненна связь означенного маляра Пото с большевистской организацией. И я хочу только одного, — чтобы мои уважаемые клиенты, купившие эту книгу, не заподозрили меня в сочувствии ее автору.
Вот почему я пишу настоящее послесловие. Я честный гражданин, патриот и республиканец.
К тому же, я коммерсант.
У меня есть дочь, которой я завещаю нашу фирму, существующую более пятидесяти лет.
Преступники должны сидеть по тюрьмам, благородные люди — среди своей семьи, оберегаемой законами страны.
Так я понимаю девиз нашей республики, начертанный на стене моего дома:
«Свобода, равенство и братство».
В заключение добавлю:
Жорж Деларм по сию пору не опознан среди многочисленных обитателей тюрем, не найден он и в пределах Франции, но сравнительно недавно я получил от него странное послание в несколько строчек, — привожу его целиком, как образец наглости:
«Господин издатель!
По условию, вы должны были выпустить лишь пять изданий моего романа, по 1.000 экземпляров каждое. Вы же выпускаете шестисотую тысячу, не уплачивая мне за следующие издания ни гроша. Черт с вами! Я не собираюсь подавать ко взысканию, так как судьи такие же мошенники, как и вы. Но меня утешает одна мысль, — ваш коммерческий нюх превышает ваши добродетели. Это дает мне уверенность, что мой роман получит хорошее распространение. Я всегда знал, что лучшая агитация против вас — вы сами. Итак, примите от меня в подарок мой гонорар, — в ваших руках он принесет хорошие проценты:
Потому что, — повторяю вслед за моим героем, —
Надеюсь, глубокоуважаемые читатели, — комментарии излишни. Каждый из вас по достоинству оценит это упражнение в эпистолярном искусстве.
Я же, со своей стороны, пребываю в уверенности, что ничто не поколеблет доверие клиентов к моей фирме, и остаюсь, в ожидании уважаемых заказов, неизменно преданным —
1924 г., декабрь.
ПОСЛЕСЛОВИЕ ГОСИЗДАТА
Прежде чем печатать эту книгу, вследствие подозрительного характера рукописи, Госиздат в свое время вынужден был обратиться к… агентам Макдональда и Керзона… Как известно, лучшие специалисты и по составлению подложных документов и по их разоблачению там — по ту сторону Ламанша: где практика, там и специалисты.
На этот раз агенты Макдональда имели более блестящий успех, чем в истории с письмом Зиновьева: неизвестными нам путями и способами (о таковых при разоблачениях даже министры в Англии не любят говорить) агенты установили, что печатаемый роман Жоржа Деларма — простой подлог Юрия Слезкина, который, «скрываясь под вымышленным именем, вздумал в аллегорической форме критиковать нравы и обычаи державы, дружественной Великобритании…» (цитата из обстоятельного донесения агентов-спецов).
Юрий Слезкин, не без запирательства, в конце концов признал себя по всем статьям повинным в предлагаемом вниманию читателя романе и лишь в свое оправдание ссылался на… литературные традиции, примеры, начиная от Кузьмы Пруткова и кончая… Мариэттой Шагинян… Поэтому, к общему удовольствию, объяснения можно закончить: агенты международного сыска, обжегшись на Зиновьеве, отыгрались на Юрии Слезкине: последний получает международную рекламу, а Госиздат имеет возможность издать произведение, тоже кое-кого разоблачающее, более правдивое и интересное, чем… ноты Керзона.
ПРИМЕЧАНИЯ
Публикуемый роман Юрия Слезкина дважды издавался в 1925 г., причем в ленинградском издании (изд-во «Новый век») он был озаглавлен «2 х 2 = 5». В издании Госиздата роман получил заглавие «Кто смеется последним» и был уже на обложке «разоблачен» как «подлог Ю. Слезкина». В 1928 г. роман, опять-таки под заглавием «Кто смеется последним» (что является очевидным авторским предпочтением), был включен в собрание сочинений Слезкина и с тех пор не переиздавался.
М. Маликова соотносит «избыточную и малокомическую литературную игру» с нагромождением масок автора и главного героя в романе с «откровенным дневниковым свидетельством Слезкина начала 1930-х гг. о причинах его обращения к псевдо-переводному роману: “…все ушло в освоение нового матерьяла, в переучивание, в укрепление заново на совершенно пустом месте (прошлое все насмарку) своей литературной позиции. Борьба за право свое пребывать в рядах советских писателей. Работа черновая, тяжелая, утомительная и подчас горькая, если вспомнить, что как-нибудь за плечами у меня были и известность, и устойчивое матерьяльное положение, и авторитет в известных литературных кругах, и любовь некоего читателя <.>. Была опасность срыва в халтуру, когда сказать было еще нечего, а есть надо было, и положение обязывало, а предубеждение ко мне как к “буржуазному” писателю закрывало передо мною двери журналов и обходило меня гонораром. На грани халтуры мне пришлось писать и “Кто смеется последним”, и “Бронзовую луну” — по заказу, к сроку, и только врожденный вкус и чувство меры спасло меня от этого позорища, — эти романы если и не органически мои, то все же достаточно четки и выдержаны со стороны формальной (стилизованы)”». Маликова также отмечает, что «рецензенты романа Деларма/Слезкина упрекнули автора (истинная личность и, вероятно, прошлая литературная история которого были им известны) в том, что он, умело и со вкусом, хотя и сатирически, изображая современную буржуазную жизнь, удачно имитируя бульварный роман, совершенно не понимает и не умеет показать пролетарскую борьбу: “Как-то не умеет автор по-настоящему вгрызаться в факты, как-то мало в нем желчи и негодования <…>. “Жорж Деларм” упорно корчит из себя “скандального” французского романиста, преподносит все со снисходительной усмешечкой, похлопывает по плечу, вместо того, чтобы дать здоровенную затрещину. Излишне много уделяет он внимания любовной волоките, слишком часто смакует альковные тайны. А когда делает попытку противопоставить своим гнилым героям здоровую струю революционного движения, то сразу блекнет, теряется, фальшивит. <.> как советский роман он не особенно удался” (Анисимов. Жорж Делярм. Кто смеется последним. С французского. Подлог Ю. Слезкина. ГИЗ, 1925 // Книгоноша. 1925. № 15/16. С. 25; о том же писал в своей рецензии Дм. Фурманов (Печать и революция. 1925. № 8. С. 244)»[16].