Юрий Слепухин – Южный крест (страница 21)

– Однако активистов рабочего движения продолжают убивать и в пятьдесят пятом, – возразил Полунин. – Сеньор Келли мог бы вам кое-что рассказать по этому поводу.

– Нынешнее положение в Аргентине нельзя считать нормальным!

– Вы можете поручиться, что такое положение не сложится завтра в Уругвае, если здесь придет к власти другое правительство?

– Нет, не поручусь! В Южной Америке, амиго, ручаться нельзя ни за что, – Морено, улыбаясь, покачал головой. – Но о сегодняшнем капитализме не стоит судить по тем формам, которые он подчас принимает в этих странах – отсталых индустриально и крайне нестабильных политически. В этом смысле более типичны те отношения между рабочими и предпринимателями, которые мы видим в большинстве стран Западной Европы – в Англии, во Франции, в Швеции. Насколько мне известно, там профсоюзные активисты ничем особенно не рискуют, а рабочие устраивают забастовки без всяких помех. Чаще всего, кстати, они добиваются своего.

– Да, обычно добиваются, – согласился Полунин. – И это, пожалуй, подсказывает мне главный аргумент против вашей теории «омоложенного капитализма».

– Любопытно, – сказал Морено. – Наливайте себе вина.

– Спасибо… Дело вот в чем: нынешний капитализм, как вы сами признаете, удерживается на плаву только ценой постоянных уступок. Вы в этом видите признак силы, – согласен, это свидетельствует об известной… ну, ловкости, назовем это так.

– А точнее – жизнеспособности, – подсказал Морено.

– Не уверен. Ну хорошо, поставим вопрос иначе: вы считаете, что все эти уступки – только на время?

– В каком смысле?

– Да вот взять хотя бы то же право на забастовку. Когда-то рабочие этого права не имели, теперь они его получили. Допускаете ли вы – в принципе – возможность того, что оно когда-нибудь будет аннулировано?

– Разумеется, нет. Правда, – Морено поднял палец, – то или иное правительство может в чрезвычайных случаях ограничить право на забастовку особым законодательством. Сравнительно недавний прецедент – закон Тафта-Хартли в Штатах.

– Однако заводы «Вестингауза» бастуют уже который месяц?

– Да, и больше пятидесяти тысяч человек. Я понимаю вашу мысль, Мигель, вы хотите сказать, что…

– Позвольте, я сформулирую сам. Мне кажется, что все это признаки не «второй молодости» капитализма, а, напротив, его упадка. Конечно, иногда уступки и в самом деле не ослабляют, – но это в том случае, если рассчитываешь рано или поздно вернуть все потерянное. Но когда сдаешь позицию за позицией, прекрасно зная, что никогда больше сюда не вернешься, – это уже не тактический маневр, это бегство, отступление… причем отступление стратегическое. Пожалуй, именно таким отступлением и представляется мне «новый курс капитализма». Нет, в самом деле, доктор, вы не задумывались, как далеко он продлится и куда в конечном итоге приведет?

Морено засмеялся и, взяв кочергу, снова наклонился к камину. Перегоревшее полено упало с решетки, взметнув рой золотых искр в черное жерло дымохода, и рассыпалось на быстро тускнеющие угли. Дон Хосе кочергой подгреб их под решетку и задумчиво сказал, глядя в огонь:

– Футурология, дон Мигель, не мой конек… А вообще-то, конечно, я об этом думал. Готов признать, что мы и в самом деле сдаем позиции. Мои наследники, возможно, утратят даже ту ограниченную независимость в делах, которой я пока пользуюсь, – государство будет осуществлять еще более жесткий контроль над действиями предпринимателей, будет забирать себе еще большую часть их прибылей и так далее. Я даже допускаю, что рано или поздно оно вообще приберет к рукам все мои предприятия. Ну что ж, если таков общий ход событий… и если это будет делаться постепенно, в каких-то законных формах… ничего не имею против! В конце концов, Франция уже национализировала более двадцати процентов своей промышленности, – мир от этого не перевернулся…

– Он не перевернулся и после того, как у нас национализировали все сто, – с улыбкой вставил Полунин.

– Ну это для кого как, – хмыкнул Морено. – Видел я в свое время в Париже ваших эмигрантов… жалкое зрелище. Вот чего я не хочу своим детям, понимаете? Чтобы их не выкинули завтра хорошим пинком в зад, пусть уж лучше я буду ладить со своими рабочими сегодня. И если когда-нибудь депутаты этих рабочих сумеют провести в парламенте закон о всеобщей национализации – пожалуйста! Я, скорее всего, буду голосовать против, но если пройдет их предложение – пожалуйста! По закону – не имею ничего против!

– В общем, – продолжая улыбаться, сказал Полунин, – вы не реакционер, необходимость переустройства мира вы признаете, но предпочитаете, чтобы это делалось эволюционным путем.

– Да, да! Именно так, – с энтузиазмом подтвердил Морено. – И знаете почему? Будущее, как я вам уже сказал, меня не интересует, а вот прошлое – очень. Да, сеньор! Когда есть время, я читаю исторические труды. Почти все, что вы здесь видите, – он повернулся в кресле и обвел жестом книжные полки, – это история. И не только ибероамериканская, – вообще история человечества. Особенно, конечно, Европы… со всеми ее курбетами. Поэтому кое-что мне известно…

Глава пятая

– Французы? Scheise33. Все до единого. Воевать не воевали, – Гудериан прошел сквозь Францию, как топор сквозь масло, – зато потом начали свинячить. Исподтишка, по-бандитски, как и положено неполноценной расе.

– Удивительно, что в первую мировую войну они еще как-то дрались…

– Что? В первую? Не говори глупостей, Карльхен!

– Виноват, герр оберст. Мне казалось…

– Тебе казалось, тебе казалось! Что ты знаешь о первой войне? Столько же, сколько и об этой…

– В этой я воевал, герр оберст, – обидчиво возразил Карльхен.

– Воевал! Ха! Три дня, если не ошибаюсь? Один выстрел из панцерфауста – и то промах. Промазать по «шерману» с дистанции в десять метров! Позор! Итак, по поводу французов. В первую войну они дрались только потому, что не оставалось ничего другого. В Вердене боялись высунуть нос из-под земли; будь Дуомон и другие форты связаны с тылом подземными коммуникациями – не осталось бы ни одного солдата. На Марне Клемансо ставил сзади заградительные отряды из сенегальцев. Ясно? А эта война с самого начала приняла маневренный характер – они и побежали. Нет, французы – дерьмо. И женщины не лучше. Шлюхи все до единой. Но какие!

Сеньор Энрике Нобле, он же Гейнрих Кнобльмайер, бывший полковник вермахта, а ныне владелец автозаправочной станции, задумчиво покачал головой, предаваясь воспоминаниям – трудно сказать, горестным или приятным.

– А другой, говоришь, итальянец? – спросил он после паузы. – Ничего себе – итальянец, русский, француз. Невообразимо мерзкая компания! Итальянцы еще хуже французов – предатели по натуре. Это у них в крови. Роковая ошибка фюрера – поверил толстому борову Музолини. Где только не предавали нас эти пожиратели макарон! Северная Африка! Эритрея! Шталинград! Сицилия! Неаполь! Нет, нет, об итальянцах не хочу и думать – повышается давление. Русские, представь себе, дело другое. Русские для нас – враг номер один, это верно; но – заметь, Карльхен, – это враг, которого можно уважать, ибо он умеет драться. О! Что верно, то верно – всыпали нам так, как еще никто и никогда. Тебе повезло, что ты свои три дня фронтовой жизни провел под Аахеном, а не на Одере. Там бы тебя, мой милый, не хватило и на три минуты! Я скажу одно: никто из тех, кто провел всю войну на Западном фронте, не знает, что такое вторая мировая война.

– А таких, наверное, и не было, – заметил Карльхен, расставляя по полкам желтые банки моторного масла. – Командование их все время перебрасывало туда-сюда.

– Некоторым удалось отсидеться! Исключительные случаи, конечно. Я тебе говорю, только мы, солдаты Восточного фронта, видели истинный лик Беллоны. Поэтому к русским у меня отношение особое Разумеется – как к врагам, это не требует уточнений! Впрочем, этот русский, может быть, и не враг. Ты говоришь, живет в Аргентине? Возможно, из тех, кто воевал на нашей стороне. Или из белогвардейцев. Да, Карльхен, русских мы недооценили… как противников, я хочу сказать. Тоже фатальная ошибка фюрера.

– Вас послушать, так фюрер только и делал что ошибался.

– Фюрер был человек, Карльхен, не больше. Нельзя было так слепо ему доверять: простой ефрейтор, никакого представления о стратегии, – возмутительно…

Тяжелый грузовик с двумя прицепами свернул с шоссе, направляясь к станции. Герр оберст оживился: наконец-то хоть один клиент за все утро.

– Если в баках у него пусто, такой возьмет не меньше трехсот литров, – сказал он, подойдя к окну и наблюдая, как автопоезд выруливает к заправочным колонкам. – Ты ему намекни, Карльхен, что дизельного топлива он дальше не найдет до самого Каакупе. И обрати внимание – правая верхняя мигалка у него не горит. Скажи, что у нас гарантированные лампочки фирмы «Бош»!

К сожалению, клиент оказался не из выгодных – газойля взял всего девяносто литров, от предложения заменить лампочку в верхней мигалке отказался, заявив, что нижняя, мол, мигает, и ладно. Зато проклятый индеец-унтерменш не упустил случая попользоваться всем тем, что входило в даровой сервис: долил воды в радиатор, под самую пробку заполнил запасные водяные баки, подкачал воздух в нескольких скатах; компрессор работал не меньше десяти минут – опять же прямой убыток.