Юрий Слепухин – Южный крест (страница 13)
– Но почему?
– Ах, это все эта ужасная мадам Глокнэр – я ведь непременно вспомню о ней в самый неподходящий момент! И потом уже все время будет казаться, что эта мегера подслушивает под дверью… что за удовольствие, если боишься шевельнуться! А если поехать куда-нибудь?
– Знаешь, я и сам об этом думал – до воскресенья мне здесь делать нечего. Ты как?
– О, с этим я никогда не имею проблемы, тем более что сейчас у меня нет ничего срочного. В понедельник обещала сдать один рисунок для Гутмана, но он уже почти готов. Правда, поедем. Хочу в пампасы!
– Куда именно?
– Куда угодно, ты же знаешь, я обожаю степь. В какой-нибудь маленький-маленький городок, только чтобы был отель и номер с большой-большой кроватью… Ох, слушай, ну что ты делаешь, пожалей меня, я ведь тоже не из дерева… убери свои руки, я тебя умоляю, иначе я просто не знаю, что будет!
– А я вот знаю, – шепнул он ей на ухо и куснул краешек маленькой розовой мочки.
Дуняша обморочно ахнула, тело ее на мгновение отяжелело в его руках, словно у нее подломились колени; но тут же она замотала головой и стала вырываться, упираясь ладонями ему в грудь.
– Пусти, пусти, ты просто с ума сошел… ну как ты не понимаешь, неужели ты думаешь, что мне и самой не хочется… Знаешь, я лучше оденусь. Иди сядь за стол, можешь любоваться моими новыми бижу, только не оглядывайся…
Он вздохнул и покорно отошел. Дуняшин рабочий стол был, как всегда, в диком беспорядке – книги с обрывками бумажек между страницами, кисти, карандаши, выдавленные и непочатые тюбики темперы, фарфоровые блюдечки с засохшей краской, небольшие – размером с открытку – листки угольно-черного ватмана, какие-то проволочные модельки, похожие на латунных и алюминиевых паучков.
– Не понимаю, Евдокия, как можно работать в таком ералаше, – сказал Полунин. – Ты хоть иногда здесь убираешь?
– Ах, это совершенно бесполезно, я уже убедилась…
Он взял черный листок, на котором тонким белым карандашом была вычерчена причудливая паутинная конструкция, напоминающая схему галактической спирали, повертел так и этак, пытаясь определить верх или низ.
– Что это? – спросил он, не оборачиваясь, и показал рисунок через плечо.
– Не вижу… А-а! Это будет такой клипс – платина и мелкие бриллианты. Но какие есть дуры! Вчера приходит одна, я ей показываю этот кроки, так она говорит, ах, как мило, это нужно решать в золоте. Ты представляешь?
– А что, в золоте нельзя?
– Mais non19! Ведь это понятно всякому – здесь не должно быть никакого цвета, кроме натуральной игры камней. А золото – желтый, один самый интенсивный цвет, он убил бы весь замысел, – это же чистая абстракция, ты видишь! Здесь может быть только белый металл, абсолютно холодный, как это сказать – бесстрастный. Платина или палладий.
– Да, целая премудрость, – Полунин покачал головой – Сколько может стоить такая штука?
– Понятия не имею. Сто тысяч? Это ведь зависит от размера, от веса, от качества камней… У меня произвольный масштаб, в металле эти штуки можно увеличивать или уменьшивать как угодно.
– Уменьшать, Евдокия.
– Прости?
– Я говорю – «уменьшать», а не «уменьшивать».
– А-а… спасибо тебе, ты такой ужасно внимательный. Самое смешное, что я не видела в металле ни одной своей работы, представляешь?
– Почему, разве их не выставляют на витринах?
– На витринах? – Дуняша рассмеялась. – Мишель, ты ужасный чудак. Я ведь делаю эксклюзивные модели, а не прототипы для серии! Понимаешь, какая-нибудь мадам миллионерша приезжает в магазин, ей показывают рисунки, она выбирает. И эта штука выполняется для нее в одном-единственном экземпляре! А рисунок ей потом присылают вместе с готовой вещью…
Полунин рассмеялся:
– Ведь перед этим его можно сфотографировать?
– Если фирме плевать на свою репутацию – конечно, но таких фирм не бывает. Мишель, поди сюда, застегни мне на спине, опять эта молния… Мерси… нет-нет, пожалуйста, я же просила… Скажи, у вас в экспедиции есть женщины?
– Одна недавно появилась, переводчица.
– Молодая?
– Твоего возраста или чуть моложе. Лет двадцать.
– О, пожалуйста, можешь не флаттировать20, мой дорогой! Мне уже двадцать пять, и я этого не скрываю… как некоторые. Она что, интересная?
– Кто? – рассеянно переспросил Полунин.
– Ну, эта твоя переводчица!
– Ничего особенного. Обычная современная девица, скорее мальчишеского вида, коротко остриженная, в очках.
– Ненавижу короткие прически, – решительно объявила Дуняша. – И еще очки? Ха-ха, воображаю. Отвратительная драная кошка!
– Да нет, почему же драная?
– Еще бы ты ее не защищал. Еще бы! Воображаю, как она там ходит вокруг тебя на задних лапах, одна такая тварь… Как ее зовут, кстати?
– Астрид, она бельгийка. И вокруг меня она ни на каких лапах не ходит, ни на задних, ни на передних, потому что она с первого дня положила глаз на нашего шефа.
– Это меня не удивляет, они все такие…
Расчесав волосы, Дуняша свернула их на затылке свободным узлом, задумчиво погляделась в зеркало и слегка тронула губы помадой.
– Ярче не буду, – объявила она решительно, – пусть хоть считают голой! Это у меня недавно был случай: принесла рисунки в «Мэппин энд Уэбб», сижу, жду. А пришла я с ненакрашенными губами – ужасно торопилась, забыла. И вдруг одна их служащая приглашает меня в дамскую комнату, подводит к зеркалу и дает rouge21*. «Мадемуазель, – говорит, – вы иностранка, не правда ли? Я вам должна дать совет: здесь у нас женщине неприлично появляться в общественном месте без макийяжа, это все равно, как если бы вы вышли на улицу дезабилье…» Воображаешь? Я покраснела ужасно, готова была провалиться через все этажи, прямо в погреб – или что там у них внизу…
– Вообще-то тебе лучше не краситься, – заметил Полунин.
– Что делать, если так принято. Конечно, у нас во Франции тоже красятся, но больше пожилые, а в моем возрасте…
Дуняша передернула плечиками с видом собственного превосходства, распахнула шкаф и стала швырять вещи в дорожную сумку.
– Астрид! – фыркнула она. – Отвратительное имя. Такое претенциозное, просто гадко.
Полунин улыбнулся.
– Не она же его выбрала, согласись. Кажется, это была какая-то бельгийская королева, вот родители и назвали в ее честь.
– Я же и говорю! Назвать дочь в честь королевы, какой снобизм. Меня, например, мама назвала в честь своей няни. И я очень рада!
– Конечно, – согласился он. – Евдокия красивое имя.
– Вообще-то я Авдотья, – гордо заметила она. – Ну что, кажется, ничего не забыла…
Она подошла к тахте, сняла висевший в изголовье маленький медный с финифтью складень, приложилась к нему, торопливо перекрестившись, и небрежно сунула в сумку.
– Бери сак и ступай, – сказала она, вручая сумку Полунину. – Иди прямо к станции, а на Хураменто свернешь за угол и подождешь меня, я мигом…
Дойдя до угла улицы Хураменто, он поставил сумку на цоколь решетчатой ограды и закурил, приготовившись к терпеливому ожиданию. Дуняша, однако, появилась гораздо раньше, чем можно было предполагать. Глядя, как она идет своей легкой быстрой походкой, одетая с какой-то особой элегантной небрежностью – это резко отличало ее от аргентинок, всегда очень чопорных во всем, касающемся туалета, – Полунин опять подумал, что это, в сущности, едва ли не самая обаятельная женщина из всех, кого он когда-либо знал; и женой она была бы доброй и верной (нельзя же сейчас винить ее за то, что она махнула рукой на своего сгинувшего неведомо куда шалопая); и что при всем этом она продолжает оставаться в чем-то странно чужой, неуловимой, безнадежно отдаленной от него, – прелестное, но способное исчезнуть в любой момент без следа, загадочное существо из иного мира…
Дуняша шла, держа руки в карманах небрежно перетянутого поясом плаща, поглядывая по сторонам и расшвыривая ногами устилающие тротуар сухие листья, – так тоже никогда не станет вести себя на улице аргентинка, вышедшая из школьного возраста…
– Боже, какой день! – воскликнула она, подходя ближе. – Просто плакать хочется. Что может быть лучше осени, вот такой золотой, когда листья всюду, и солнце, и небо синее-синее, – одно такое настоящее бабское лето…
– Бабье, Дуня, а не бабское. Тебя не обижает, что я поправляю?
– Нет, конечно, но только я ведь потом опять забуду… нужно будет книжечку завести, записывать. О, у меня идея! – Дуняша, взяв его под руку, по-девчоночьи подскочила, чтобы попасть в ногу. – Ты иногда спрашиваешь – ну, когда праздник какой-нибудь, день рождения, именины, – что мне подарить. Так вот, когда у тебя появится охота сделать мне подарок, купи мне бальный карнэ, знаешь? Это такая книжечка, куда записывают претендентов на танец. Купи самую простую, а то они бывают очень дорогие. И я буду записывать русские идиомы.
– Непременно куплю, – Полунин улыбнулся, – ты только скажи, где они продаются.
– О, это можно иметь в любой хорошей папелерии22. Пеузер, например, или Тэйлхэд. Или у Тамбурини – знаешь, на авеню де Майо, огромный такой магазин. Спроси в том отделе, где альбомы и всякие штуки для подарков. A propos23, куда же мы едем?
– Давай вот что сделаем, – Полунин крепче прижал к себе ее руку. – Давай поедем в электричке до конечной станции, а там пересядем на первый же поезд дальнего следования – первый, какой остановится. И сойдем, где ты скажешь…
С пересадкой им неожиданно повезло, и уже в пятом часу пополудни они вышли из душного, битком набитого вагона в каком-то приглянувшемся Дуняше поселке, в полутораста километрах от столицы. Крошечная платформа была пустынна, вышедший к поезду дежурный с провинциальным любопытством посматривал на приезжих. Когда рассеялся запах паровозного дыма и перестали гудеть рельсы, кругом воцарилась огромная первозданная тишина, пахнущая пылью, сухим бурьяном и степью.