Юрий Слепухин – Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды (страница 5)

Розе долго не мог успокоиться, заливаясь визгливым смехом.

– Верно, верно, – проговорил он наконец, утирая глаза платочком. – Написать я и впрямь помог, только все было гораздо пристойнее, без этого… раблезианства. В тот вечер Ган мне позвонил, попросил приехать. Они ведь со Штрассманом сами перепугались – решили посоветоваться, стоит ли вообще публиковать. Декабрьский номер «Естествознания» был уже в наборе, но я схватил черновик и помчался в типографию… там работала ночная смена. Пришлось выбросить один материал, но что поделаешь – новость того стоила!

Дорнбергер помолчал, резиновым набалдашником палки вдавливая в песке симметрично расположенные по вершинам треугольника лунки.

– Да, – сказал он наконец. – Пожалуй, лучше было бы не публиковать… вообще. Нет, я даже не о той статье Гана и Штрассмана. Тогда ведь – почти одновременно – опубликовали свои работы и другие… Фриш с Мейтнер, потом Дросте, Флюгге… Что ж, подошло время, и никто не мог заглянуть в будущее. Если бы немного осторожности…

– О, это ничего бы не изменило, поверьте.

– Да, вероятно. Пойдемте, дорогой Розе, присядем, у меня что-то разболелась нога…

Они дошли до скамейки, сели. Дорнбергер глянул вправо и влево – аллея была пустынна.

– Раз уж мы коснулись этой темы, – сказал он, улыбаясь несколько натянуто, – проинформируйте меня в самых общих чертах… что у вас там сейчас происходит.

– А ничего не происходит! – весело отозвался Розе. – Вернее, происходит то же, что и всегда, – грызня, соперничество, взаимопоедание мелкими порциями. Во главе проекта теперь Эзау, Дибнера из института благополучно выжили – бедняга обижен, но зато вся его энергия направлена теперь на создание действующего реактора. Больше всего боится, как бы его не опередил Гейзенберг. Ну а Гейзенберг занимается той же алхимией у себя в Лейпциге…

– Ваш приятель из погребка ему не помогает?

– Нет, судя по отсутствию результатов. Дёппель – вы знали Дёппелей, мужа и жену, они работают с Гейзенбергом? – так он там чуть не сгорел. У них воспламенился порошок металлического урана, а Дёппель – он, говорят, вообще не в ладах с химией – пытался залить это водой, обычной водой…

– Со страху, наверное. Кстати, о тяжелой воде – это правда, что англичане взорвали завод в Веморке?

Розе повернул голову и уставился на него испытующе:

– А кто вам об этом говорил? У вас тут есть кто-нибудь из… ваших коллег?

– Нет, нет. Один офицер из Норвегии, не имеющий никакого отношения. Просто зашел разговор о норвежских партизанах, и он сказал, что недавно они провели вместе с английскими коммандос какую-то чрезвычайно дерзкую, как он выразился, операцию – причем не на побережье, а в самом сердце страны, на Хардангерском плато. Трахнули там, говорит, какой-то важнейший секретный завод. Ну, я и подумал, что Хардангер – это, скорее всего, Рьюкан. А еще точнее – Веморк. Что еще можно там найти столь важное и секретное, чтобы посылать коммандос?

– Да, вы угадали. В Веморке они уничтожили установки высокой концентрации плюс весь запас готового продукта – я слышал, не менее четырехсот килограммов. Все пошло к черту. Завод сейчас спешно восстанавливают, послали туда от нас доктора Беркеи, но это не так скоро делается. В лучшем случае вода пойдет из последней ступени только через полгода.

– Так, так… – Дорнбергер опять помолчал, чертя палкой. – На чем же Дибнер и компания думают теперь запускать свои реакторы – на чистом нордическом энтузиазме?

– В значительной степени. Но и без тяжелой воды не обойтись, поэтому ваш друг Хартек вместе с Эзау отправились в Италию выяснять тамошние производственные возможности. В Мерано есть небольшой гидроэлектролизный завод, но производительность ничтожная – несколько десятков кило в месяц.

– А почему, собственно, не обойтись… Если предположить, что Боте тогда допустил ошибку при измерениях длины диффузии в графите… – Дорнбергер пожал плечами. – Я, впрочем, не в курсе. Два года назад я уже торчал во Франции и, признаться, не очень интересовался… Если, скажем, графит был загрязнен микропримесями, это вполне могло изменить ядерные константы. Вы не допускаете такой возможности?

– Ну, вряд ли Боте не принял этого в расчет.

– Он мог принять, но графит все же мог быть загрязненным. И тогда это совершенно исказило результат опыта. Правда, если тот графит, каким пользовались в Гейдельберге, оказался недостаточно чистым, то более чистого на практике попросту не получить. На данном уровне химической технологии. Но суть в том, что в теории нейтроны можно замедлять не только тяжелой водой…

– Послушайте, доктор, – сказал Розе после паузы, – вы никогда не думали над возможностью вернуться в лабораторию?

Дорнбергер, не отвечая, палкой нарисовал на песке довольно точную окружность и вписал в нее квадрат. Потом, невнятно хмыкнув, изобразил внутри знак вопроса.

– Если вас интересует, допускаю ли я такую возможность, то ответ будет отрицательным. При данных обстоятельствах, я имею в виду.

– Я тоже имел в виду именно их, – кивнул Розе. – Но, может быть, мы видим их в несколько… разном свете?

– Не представляю, в каком еще свете можно увидеть происходящее в Германии. Я, дорогой Розе, не доктор Геббельс.

– Ну хорошо, позвольте уж мне, как говорится, выложить на стол все карты.

– Валяйте, валяйте. Я ведь с первой минуты понял, что вы приехали не просто так.

– Вот тут вы немного дали маху! Дело в том, что желание вас повидать возникло у меня еще до того, как мне поручили это сделать. Как только я узнал, что вы ранены и находитесь в лазарете…

– Простите, от кого?

– От вашей фрау супруги, от кого же еще!

– Ах вот что. – Дорнбергер опять издал хмыкающий звук. – Где же вам посчастливилось ее увидеть, мою… фрау супругу?

– Она сейчас в Берлине – по крайней мере, была две недели назад. И собиралась ехать к вам, у нее какое-то неотложное дело. Вы уже виделись?

– Нет. Однако продолжайте, вы начинаете меня интриговать. Кто «поручил» вам говорить со мной?

– Имена пока несущественны. Мы знакомы уже десяток лет, доктор Дорнбергер, и я не принял бы этого поручения, будь у меня хоть малейшее сомнение в том, что наши взгляды полностью совпадают. Скажите, вас ничто не удивило в том факте, что именно вы – в данном случае простой капитан вермахта – оказались в одном из последних списков на эвакуацию из «котла»?

– Еще бы, черт побери! И единственное объяснение, которое могло прийти мне в голову, – это моя фамилия. Возможно, болваны приняли меня за родственника того бригаденфюрера, что развлекается фейерверками на Узедоме.

– Не заблуждайтесь на сей счет, дорогой доктор. Болваны, о которых вы говорите, очень точно осведомлены – кто чей родственник. Странно, что вам не пришло в голову другое. Вы ведь работали с Хартеком в Гамбурге? Вы занимались проблемой разделения изотопов? Этим все и объясняется.

– Вот как. – Дорнбергер недоверчиво глянул на собеседника. – Вы что, всерьез это?

– Да помилуйте, сейчас несколько крупнейших лабораторий возятся с гексафторидом урана, и у них ничего не получается! Бедняга Менцель на каждой аудиенции выклянчивает у Геринга отозвать из армии всех, кого только можно подключить к этой работе.

– Ну вот и пусть ищут… кого можно подключить. Если бы я хотел работать, мне достаточно было в свое время подписать контракт с вооруженцами, и меня до конца войны не коснулась бы никакая самая тотальная мобилизация…

Безлюдная до сих пор аллея начала оживать: подходило время обеда и больные направлялись к главному корпусу санатория. Дорнбергер достал часы, вопросительно глянул на своего гостя:

– Как вы насчет заправки? Нет? В таком случае я тоже пас. Как ни странно, с аппетитом у меня неважно… хотя в Сталинграде я думал, что если выживу, то до конца дней своих буду жрать, как Гарпагон.

Розе улыбнулся:

– Вы, конечно, имели в виду Гаргантюа…

– Кого? А, да, вероятно. Ну, словом, того самого обжору. Так у них, говорите, не ладится с разделением изотопов?

– Не так громко, пожалуйста. – Розе понизил голос, к их скамейке приближалась группа больных, и тут же заговорил другим тоном: – Фрау Рената, кстати, выглядит, по обыкновению, прелестно.

– А что ей сделается, – сказал Дорнбергер. – Такие всегда прелестно выглядят. Но что она торчит в Берлине – это странно. Кошки ее породы наделены особо изощренным инстинктом самосохранения.

Розе, видимо почувствовав себя неловко, пробормотал что-то и полез за платком.

– Да бросьте, Пауль. – Дорнбергер усмехнулся. – Ее вы знаете тот же десяток лет, что и меня. Так что могли, я думаю, составить некоторое представление. Ладно, хватит конспирации, мы снова в преступном одиночестве. Что, собственно, вы мне хотели сказать?

Розе, кончив полировать стеклышки пенсне, прищемил зажимом переносицу и, сняв шляпу, промокнул лоб – скамья стояла на солнце, и припекало уже совсем по-летнему.

– Послушайте, Эрих, – сказал он негромко, – я прекрасно знаю, почему вы отказались от работы в Проекте, и, в общем, разделяю ваши чувства. Хотя, может быть, посоветовал бы избрать другой путь. В конце концов, согласитесь, не все же из ваших коллег, оставшиеся в лабораториях, мечтают осчастливить вождей «тысячелетней империи» урановым оружием. Дибнер – может быть, Менцель – может быть…

– Не «может быть», а совершенно точно.