Юрий Силоч – Железный замок (страница 25)
Ибар рассмеялся — громко, от души, хлопая себя по коленям, и Табас со жгучим стыдом понял, что сморозил глупость. Убийц в этой комнате было двое.
10
Когда настала ночь, Табас, устав ворочаться, тихонько встал с кровати, захватил из холодильника пару банок холодного пива и пошёл на крышу. В комнате снова было душно, даже несмотря на то, что они остались с матерью вдвоём и Ибар ушёл, как он выразился, «по девочкам».
Миновав два этажа и поднявшись по приставной лестнице — старой, ржавой, скрипучей и трясущейся, как в припадке, Табас отпер своим ключом огромный навесной замок, откинул металлическую крышку люка и ступил на гудрон крыши.
Открыв пшикнувшую банку, Табас сел на кирпичный карниз и свесил вниз ноги, ощутив, как перехватило дыхание от страха перед высотой и удовольствия от того, что он всё-таки сумел побороть самого себя.
Впечатления портили только воспоминания о разговоре с Ибаром, на которого юноша всё ещё злился.
Город остывал после жаркого дня, и воздух над ним дрожал. В ясном небе висел красный Гефест, а белый, как раскалённый осколок металла, Той только-только показался из-за горизонта и помчался, словно боясь опоздать и не совершить положенные ему два оборота за ночь.
Где-то внизу играла громкая бумкающая музыка, слышались пьяные крики и хохот, вызывавшие у Табаса отвращение вперемешку со страхом.
«Хорошо», — подумал наёмник, вдыхая сладкий летний ветер с лёгкими нотками пыли. Ещё год назад можно было различить смрад бензинового выхлопа, но теперь воздух был чист. Табас закрыл глаза, чувствуя, как шевелятся волосы у него на голове, и подумал о том, что сказал Ибар. Он снова, раз за разом, прокручивал разговор, неизвестно зачем придумывая ответы, которые никогда уже не озвучит.
— А ты тряпка, — отчего-то разозлившись, бросил Ибар, — Хлюпик. Армия многим вправляла мозги, но, похоже, ты — исключение. Впервые вижу, чтобы человек после пустыни и войны оставался таким… Идеалистом.
«Да, Ибар. Ты, в принципе, прав. Дурак я и тряпка. Даже армия не исправила».
Что он ответил бы? Вряд ли что-то вроде: «Выше нос! Ты хороший стрелок и отличный солдат».
А можно ли вообще было считать его, Табаса, хорошим солдатом? Кто даст ответ? Означает ли его возвращение то, что он достаточно хорош? Из пустыни не вернулось очень много людей. Гвардейцы, с которыми завязалась перестрелка, были прекрасными солдатами — опытными, обученными, дисциплинированными. Но сейчас их, скорее всего, уже занесло песком.
Вольные тоже умели воевать, зачастую даже лучше гвардейцев, но и от них осталась лишь небольшая горстка — батальон, не больше.
«Из пустыни вернулись не отличные солдаты, а просто везучие», — подумал Табас. «Наверное, в этом весь смысл. Кому больше везёт — тот и отличный».
Молодой человек отпил пару глотков, поставил банку рядом и, подняв голову вверх, наткнулся взглядом на созвездие Воина — его любимое. Табас сам до конца не понимал, чем оно ему нравилось, наверное, тем, что его можно было легко отыскать — три неяркие звезды, образовывавшие острие меча, были его визитной карточкой.
Наёмник вспомнил, как сегодня рассказывал Ибару о Земле и Железных Замках, и попытался найти в небе звезду, вокруг которой вращалась планета-прародитель. Как учил отец: чуть левее Креста и на два пальца ниже трилистника, в небольшой кучке тусклых, едва-едва заметных точечек. Да, какая-то из них — точно Солнце, но вот какая именно? Непонятно.
«Интересно, как сейчас на Земле?»
Вопрос не был риторическим: Табасу действительно было бы любопытно узнать, что там происходит.
Обе банки очень быстро опустели. С непривычки к алкоголю закружилась голова — земля закачалась, и юноша, перекинув ноги, залез обратно на крышу, испугавшись того, что свалится.
«Было бы очень здорово нам всем сбежать», — подумал он. — «Люди прилетели сюда за миллиарды миллиардов километров, надеясь построить новый мир.
Тщательно отобрали самых лучших — элитный генетический материал, размножились, устроились, но так ничего и не сумели изменить. Мы теперь как бездомные. Шаримся по помойкам тех людей, времён первых Капитанов, дерёмся за мусор. Проедаем наследство, теряем знания, забываем, кто мы. Ничего нового не строим и не изобретаем, леса не сажаем, ледники не плавим, с пустыней не боремся. Ищем, где бы ещё урвать канистру бензина и немного жратвы.
Сами всё разрушили, идиоты. Кто вообще сейчас помнит, что Кронос был холодным? Ведь в самом начале, до заселения, в наших широтах температура выше минус пятидесяти не поднималась. На экваторе — минус десять. Грамотная колонизация сделала Кронос пригодным для жизни, позволила установить нормальную температуру, без этой жуткой жары, а потом какому-то идиоту-Капитану две тысячи лет назад захотелось побольше воды. И он, не зная, как всё функционирует, не понимая, что воды на Кроносе должно быть ровно столько и ни капли больше, превратил всю планету в парилку… И с каждым новым поколением будет только хуже. Старые знания забудутся, новые никто не станет искать.
Людей привезли на эту планету для того, чтобы построить рай, а мы всё просрали», — злой пьяный Табас показал кулак кому-то в центре города.
«И никуда мы уже не полетим. Ни обратно на Землю, ни к другим звёздам. У нас нет цели. Наш мир бесплоден. Мы не дадим потомства. Не отберём пятьдесят тысяч лучших, не подарим жизнь пустой планете, не воздвигнем новых городов. И Капитаны наши — не лучшие из лучших, достойные памятников на площадях, а дегенераты, солдафоны и сволочи. Им проще ударить ракетами по соседнему Дому, чем объединиться и посадить леса. Проще отстреливать дикарей, чем поселить их где-нибудь или отправить возводить защитные полосы от песчаных бурь… Да, Ибар, ты был прав», — перед глазами Табаса возникло перебинтованное лицо его напарника. — «Наш мир обречён, и в нём теперь нужны будут только такие как ты. Без обид, это я тебе комплимент сделал».
Спустившись с крыши и уже подходя к двери блока, Табас услышал, что кто-то скандалит. Сперва он подумал на компанию, что пила и хохотала этажом выше, но оказалось, что скандал как раз у него дома.
В коридоре обнаружился его сосед: долговязый и вечно пьяный тип с идиотской стрижкой — лысая голова и короткая куцая чёлка. В этот раз он был одет не в старую майку и брюки странного цвета, а в какой-то дурацкий камуфляж с рынка, рукав которого стягивала хорошо знакомая красная повязка. В коридоре горел свет, соседи высунулись из комнат и смотрели на то, как этот дегенерат, брызгая слюной, орал на мать Табаса, стоявшую у порога в одном халате — помятую после вечерней дозы спиртного, выпитого под пристальным неприязненным сыновним взглядом.
— Когда ты свои коробки сраные уберёшь уже? — пустые голубые глаза, выцветшие, как у рыбы или наркомана.
Пьяный хулиган был готов полезть в драку, а остальные ему только поддакивали.
— Книгами уже какой год полкоридора занято! Спотыкаюсь хожу каждый раз!
У него под ногами, обутыми в тяжелые, точь-в-точь как в Вольном Легионе, сапоги, валялась коробка. Из её расколотого чрева на облупившуюся коричневую краску пола вывалилось несколько томиков.
— Умники, тоже мне! Убирай, или я сейчас!..
— Ну куда мне их убрать? — вяло отмахивалась мать.
Она всегда боялась этого хмыря — вечно пьяного, самоуверенного, вонявшего потом, чесноком и злобой. Боялся и Табас: с того самого момента, когда в детстве попался ему под горячую запойную руку, дал слабину и с тех пор был вынужден сносить издевательства.
— А куда хочешь, туда и убирай! Умники! Слышь? — обратился он к полному мужику, стоявшему в одних семейных трусах. — Умные, а? Книги убирай, я сказал! Или сама вали отсюда! Нам тут умники не нужны! Нам солдаты нужны! Довели страну! — орал он пьяным голосом какую-то белиберду. — Значит, в то время, как наш Капитан…
— Что тут происходит? — мрачно спросил Табас. На него тут же устремились взгляды, ощущение было похоже на то, что он испытал, поднявшись в одиночку из окопа и выстрелив по дикарям: как будто на него разом навели десяток стволов.
— О! Дрищ! — заулыбался сосед. — Убирай свои книги нахрен отсель! Сколько раз говорил, спотыкаюсь! Вот и сейчас! Всю ногу чуть не отбил!
— Пить надо меньше, — тихо, но твёрдо сказал Табас. Сзади скрипнула половица, и только этот звук выдал присутствие постороннего: оказалось, что это вернулся Ибар. Вовремя, нечего сказать. Сейчас обожжённый наёмник находился у Табаса за спиной и притворялся висящим на вешалке старым пальто.
— Что-о? — разъярённое пьяное туловище, пошло на Табаса, поднимая кулаки. Глаза бешеные, морда перекошенная.
— Эй! — подал голос обожжённый. — Давайте все успокоимся.
Табас вспомнил, в каких обстоятельствах слышал от Ибара похожую фразу и чем всё закончилось. Оптимизма это не добавило.
— А ты мне не мешайся! — сосед приближался к юноше, протягивая в его сторону ладони с красно-синими волосатыми пальцами.
— Подожди, не на… — вскрикнула мать, но наёмник не послушал: быстрым обманным движением отвлёк долговязого и метким ударом под дых уложил его на пол. Всё, как учил мастер-сержант. Завизжала женщина, потные мужики в семейных трусах выскочили из дверей и бросились разнимать уже закончившуюся драку, но было уже безнадёжно поздно — тело под ногами Табаса хрипело и изрыгало проклятия.