Юрий Силоч – Союз нерушимый… (страница 3)

– А где наша мама? – ласково спросил я у девочки.

– На работе, – пролепетала она. – А почему ты не в форме, дядя-милиционер?

– Потому что так надо, – улыбнулся я. Вьюнов же всё больше мрачнел. – Смотри, – в воздухе снова соткалась голограмма удостоверения. Девочку это устроило.

– Где ты был сегодня в девять ноль-ноль? – повернулся я к снайперу.

– Ложился спать, – округлил глаза от удивления Вьюнов.

– Это правда? – уточнил я у девочки самым добрым голосом, на который был способен.

– Правда, – кивнула она, пряча глаза.

Значит, интуиция не обманула – и Вьюнов не виноват.

– А папа всё это время был с тобой? – вопрос был задан чисто для проформы, но ответ стал полной неожиданностью.

– Нет.

Я удивлённо приподнял брови и взглянул на Вьюнова, который изрядно занервничал.

– Что-о? – посмотрел он на дочь. – Чего ты выдумываешь? Я же лёг с тобой, колыбельную спел.

– Тише! – рыкнул я на него. – Не дави на ребёнка. Где был папа? Он куда-то ходил?

– Да. Лёг. А потом встал и куда-то по- шёл…

– Михаил Алексеевич Вьюнов! – отчеканил я, поднимая пистолет. – Вы арестованы за убийство депутата Золотарёва. Я даю вам пять минут на то, чтобы одеться!

Девочка, услышав металл в моём голосе и увидев напуганного отца, захныкала.

– Но ведь я был с тобой, – дрожащим голосом говорил Вьюнов. – Она маленькая и у неё опухоль! Она может ошибаться. Может, ей приснилось!

– Мы проверим вас на детекторе лжи и всё выясним. А пока… Четыре минуты!

– А жене… можно? – спросил свежеиспечённый арестант, глядя на меня с так хорошо знакомой всем КГБшникам смесью страха и ненависти.

– Мы сообщим сами, – буркнул я и кивнул на пистолет. – И помни. Без глупостей. Снайпер… – я вызвал Палыча и кратко пересказал ему случившееся.

– Хорошо, – сказал он. – Обыск на подходе, «воронок» тоже. Можешь ехать домой. Хороших выходных.

Пик. Пик. Пик. Пи-ик.

– Московское время – девять часов, – произнёс диктор, тщательно копировавший интонации Левитана. Стена-экран включилась, зазвучала старинная мелодия заставки – хорошо всем известный фрагмент из «Подмосковных вечеров».

Я негромко выругался и запустил подушкой прямо в изображение ярко освещённого солнцем Кремля.

– Солнце красит нежным светом… – не обратив внимания на мой бунт, захрипела и затрещала древняя аудиозапись.

Какой-то высоколобый учёный выяснил, что поздние пробуждения вызывают лень, апатию и, как следствие, тоску из-за того, что жизнь проходит мимо. Такие чувства были свойственны лишь зажравшейся довоенной буржуазии и советскому человеку были не нужны. Наш человек должен быть весел, жизнерадостен, как фокстерьер, и постоянно чем-то занят – не то не дай бог начнёт думать.

Я тяжело вздохнул и понял, что очередной раунд остался за ненавистной техникой. В этот раз я не подготовился: стена уже выдерживала тапки, металлическую кружку, хрустальную вазу, пустую бутылку и кота – что ей какая-то подушка?

Кстати, о коте. Кровать прогнулась, заскрипели пружины, от мурчания комната мелко завибрировала, и мне в лицо несколько раз ткнулся прохладный гладкий нос.

– Отвали… Сейчас я встану… Да отстань же ты, зараза, – бубнил я, морщась, и в конце концов Манька, он же Иммануил, громко и презрительно фыркнул. Ощущение было такое, словно я попал под чих здорового мужика.

– Фу! – я подскочил на кровати и увидел, как в полутьме квартиры в сторону кухни удаляется гордо поднятый чёрный пушистый хвостище. Дополненная реальность включилась и повесила у меня перед глазами безмятежно пустой ежедневник. Большая редкость для сотрудника КГБ.

– …Страна моя! Москва моя! Ты самая любима-я… – допел экран и провозгласил: – Доброе утро, товарищи! Начинаем утреннюю зарядку!

Ненависть к экрану немного сглаживало то, что вместе со мной вынужден страдать практически весь часовой пояс, исключая, разумеется, тех, кто работает в ночную смену.

Широко зевнув, я уселся на кровати, яростно протёр глаза от сухарей и скомандовал поднять жалюзи. Они со скрипом поползли вверх, открывая вид на безоблачно-синее небо и впуская в комнату яркий, но болезненный свет осеннего солнца. Он красиво высвечивал каждую пылинку в воздухе и украшал мою унылую берлогу – скомканные вещи, полуразобранные электроприборы, паяльник в полной пепельнице и пустые коньячные бутылки повсюду. Кремль на экране пропал, продолжилось воспроизведение старого чёрно-белого фильма, который я смотрел перед сном. Американский, между прочим, и жутко незаконный. Простому смертному за него могли бы и антисоветчину впаять. К счастью, моя трудная работа предполагала некоторые вольности и послабления.

– Начинаем утреннюю зарядку! – после этой фразы обычно начинала играть музыка, и хриплый голос из далёкого прошлого пел «вдох глубокий, руки шире, не спешите, три-четыре».

Но я, вместо рекомендованного Партией и Правительством размахивания руками, пробурчал что-то недовольно-сонное и пошёл в ванную. Из зеркала на меня взглянула жуткая рожа: какой-то странный мужик, худой, заросший щетиной с проседью, постаревший до срока. Лицо было мне знакомо лишь отдалённо, но я знал, что бритьё, умывание и чистка зубов всё исправят.

Через пятнадцать минут я уже наслаждался синтетическим кофе, в котором не было кофе, сигаретой, в которой не было табака, и бутербродом, где в масле не было масла, а в колбасе – мяса. Хорошо хоть, хлеб был нормальным, а не из опилок. Под ногами огромный чёрный котище довольно хрустел сухим кормом. В каком-то смысле мы с ним питались одинаковой синтетической дрянью, только он, видно, получал куда больше удовольствия.

Я прикидывал, чем можно занять ленивый день, когда услышал самый непривычный звук из всех – звонок в дверь, едва не заставивший меня подпрыгнуть от неожиданности. Манька тоже отвлёкся от миски, поднял морду, сделал большие глаза, посмотрел на меня и издал вопросительное «мр-р».

Беспокоить меня могли только по одному поводу – в отделе что-то случилось, – но почему не позвонили? Предчувствуя неладное, я нахмурился и пошёл открывать. Проскочила мысль прихватить пистолет, но я её отогнал: кто вообще в здравом уме полезет к комитетчику? Лишь добравшись до двери, я сообразил, что всё ещё не оделся и стоял в «форме номер раз» за исключением противогаза.

– Здравствуйте! – уверенный высокий женский голос полоснул металлом по ушам. В следующую секунду его могучая обладательница заняла своим телом весь дверной проём. Синий форменный пуховик Департамента Генетического Наследия лишь усиливал впечатление – и без того валькириеподобная барышня выглядела просто необъятной. На красном несимпатичном лице застыло деловое выражение. У ног стоял громоздкий переносной холодильник, похожий на бидон для молока.

– Давайте всё! И распишитесь, – приказала она, проецируя оранжевую голограмму маршрутного листа перед моим лицом.

– Эй-эй! – я отступил вглубь квартиры, не выдержав напора. – Ничего я вам не дам. Идите вон отсюда.

– Что значит ничего? Как это ничего? По какому праву вы меня прогоняете?

– Потому что ничего! – раздражённо сказал я. – Это моё личное дело. Вас вообще не должно было тут быть. Вы ошиблись квартирой. До свидания.

– Нет, это не ваше личное дело! – с её тоном можно было командовать батальонами. – А государственное! Я должна тут быть! Есть план! Последний пленум дал задание перевыполнить его на пятнадцать процентов! Вы – здоровый мужчина, всё ещё способный…

– Спасибо, я польщён.

Перебитой на полуслове «доярке»-ударнице хватило секунды на то, чтобы захлопнуть рот, перегруппироваться и снова пойти в атаку.

– Вы же знаете, какая у нас демографическая ситуация? – она была вынуждена сменить тактику и воззвать к сознательности.

– Знаю, – кивнул я. – Девушка, я… – попытался я поведать суть проблемы.

– Вам она безразлична? – перебила меня сотрудница Департамента Генетического Наследия.

– Нет, – тут я был совершенно честен: чем скорей ситуация выправится, тем скорей от меня отстанут хабалки из Департамента Генетического Наследия.

– Вы невоздержанны в сексуальной жизни? Алкоголик?

– Да, а у вас нет чувства такта, – рыкнул я. – И если мы закончили с перечислением недостатков, то послушайте… – очередная бесплодная попытка сказать главное.

– А почему тогда сперму не хотите сдавать?

– Не хочу, – я рассмеялся, поняв, что мы с «дояркой» практически воспроизвели сцену из «Собачьего сердца».

Её лицо покраснело, но женщина сразу же взяла себя в руки. Похвальное качество, что ни говори.

– Тогда подпишите, что отказываетесь! Но предупреждаю, что у вас будут проблемы по партийной линии.

– Ага, – смех выправил мне настроение, и кричать расхотелось. – Хоть по линии спортлото. Не буду я ничего подписывать. До свидания.

– Как это не будете? Что значит не будете? Вы сдаёте?!

Похоже, меня решили взять измором. Я бы закрыл дверь, если смог, но толкать женщину мне не позволяло воспитание.

– Нет, не сдаю.

– Тогда подпишите! – голограмма, показалось, стала ярче.

– Так, – я закрыл глаза, шумно вдохнул воздух, в котором витал запах сублимированного кофе и недокуренной сигареты. Сосчитал до трёх. Потом до пяти. – Вижу, вы тут впервые. Решили план перевыполнить, да? Как ваше имя и фамилия?! – резко рявкнул я. – Как зовут вашего начальника?! Кому пожаловаться на вашу работу?!

– А какое вам дело? – тут же начала защищаться «доярка». – Нет, ну нормально? Сдавать отказывается и ещё жаловаться будет?