Юрий Силоч – Рыцарь пентаклей (страница 39)
— Ну… Я хочу похутеть… И не пью крофь после шести.
— Что-то не особо помогает!.. И вообще, не рассказывай мне сказок. Я знаю, что ты в жизни мухи не обидел, — в голосе оборотня прозвучала какая-то странная и неуместная обида. — Дурак! Такие возможности не используешь!
— Да какие такие фосмошности?! — взвился вампир. — Сойти с ума? Стать пешеным убийтсей? Потерять контроль нат сопой?
— Нет! — вскрикнул Нильс. — Не это! Быть сильным! Держать всех в страхе! Вот о чём я говорю!..
— Если пы фсё пыло так просто! — простонал вампир. — Но я не смоку останофитса!.. И не хочу таше начинать. И я не понимаю, расфе ты не…
— Заткнись! — прорычал Нильс, и в тот же миг они с Виго заметили, что спорят в полной тишине. Гнусные рожи превратились в очень внимательных слушателей. — А вы чего замолчали?!
— Да так, — в темноте заблестели две вещи, выглядевшие угрожающе — нож и улыбка. — Вы слышали? — предводитель гнусных рож повернулся к своим. — Упырь — не проблема. А медведь сам боится! Бей их!
Нильс издал разъярённый рык, а Виго зашипел и попятился, уткнувшись в спину оборотня, но это не остановило нападавших. Они бросились к окружённой нечисти, потрясая ножами и дубинами, но бросились очень благоразумно — со скоростью, которая должна была одновременно и показать рвение, и дать как можно большему количеству людей себя обогнать.
Со стороны это смотрелось так, будто на все гнусные рожи разом напала хромота, одышка и кашель.
Вампир и оборотень с удивлением наблюдали, как атака захлебнулась: люди просто замедлились и начали отступать. Предводитель гнусных поднёс ладонь ко лбу и покачал головой.
Виго повернулся к Нильсу:
— Сейчас самое фремя прорыфаться! Тафай са мной! — и вампир взорвался вихрем летучих мышей, несмотря на протесты оборотня, кричавшего множество разновидностей слова: «Стой!»
Виго взвился в небо и глядел на то, как Нильс дёргался то в одну, то в другую сторону в поисках слабого места для прорыва, — но не находил его.
«Превращайся! — мысленно умолял его вампир. — Ну же, дубина!»
Но Нильс упорно сохранял человеческую форму: и упырь, не применяющий насилия, не мог его за это судить. Вихрь летучих мышей спустился пониже, однако гнусные не обращали на него ни малейшего внимания и сжимали кольцо окружения всё плотнее.
Неожиданно оборотень поднял голову и прокричал:
— Приведи помощь! Скорее!.. — лицо громилы было перекошено от ужаса.
Виго хотел ответить, что поторопится, но когда ты представляешь из себя кучу перепуганных летающих зверьков, у каждого из которых есть свой разум и чувства, все силы уходят на поддержание плотности собственного тела: чтобы не пришлось потом целыми неделями искать, под крышей которого из сараев спит твоё ухо. Вампир бросил прощальный взгляд на своего напарника и застал момент превращения.
Что ж, это было не так отвратительно, как Виго считал ранее, но всё равно приятного в зрелище оказалось мало.
На глазах бандитов (которые в очередной раз остановились и отступили, по-джентельменски уступая дорогу своим товарищам) тело Нильса начало распухать, хрустеть, чавкать и ломаться под немыслимыми углами. Под одеждой здоровяка словно вздувались огромные пузыри.
Волосы на голове несколько раз меняли цвет, ткань трещала по швам и опадала лоскутами на землю (или на то, что считалось таковой на Сточной улице), и открывала вид на огромное тело, покрытое шерстью, под которой перекатывались мускулы… Или не мускулы?..
Гнусные рожи замерли, разглядывая то, во что превратился их противник. Противник плюхнулся в грязь, помахал им пухлыми лапами и умильно заурчал.
Над Сточной улицей прозвучало единогласное «о-о-о». Это была та разновидность мягкого «о-о-о», которую обычно воспроизводят люди, наблюдающие за играющими или спящими котятами.
Вместо груды мышц изумлённый Виго увидел жирок и невероятно пушистую шерсть, мягкую и плюшевую даже с виду: серебристую на животе, спине и толстых щёчках и чёрную на лапах, вокруг глаз и на круглых ушках, которые так и тянуло потрепать.
Технически Нильс не обманул: он, разумеется, был медведем. Только травоядным.
Одна из гнусных рож сделала шаг вперёд и, протянув руку в сторону панды, позвала:
— Кис-кис!
Остальные прыснули со смеху.
— Это же не кот!
Но, несмотря ни на что, Нильс поднялся, подошёл к гнусной роже и, снова заурчав, неуклюже плюхнулся в грязь, вызвав очередное «о-о-о». В два счёта рожи окружили оборотня и принялись, улыбаясь и гыгыкая, его чесать, уделяя особое внимание толстым пушистым щёчкам.
Предводитель заорал во всю глотку:
— Вы что вообще делаете?! Вы его бить должны! Это же нечисть!
— Извини, — толстяк с лицом, покрытым россыпью угрей, пожал плечами. — Но ты посмотри на него!
Нильс взмахнул лапами и заурчал. Рожи заулыбались шире и принялись вычёсывать его с утроенной силой.
— И что?! — возмутился главарь. — Это же он! Тот торгаш! Который продаёт грязь вашим доверчивым мамам и бабушкам.
— Мою маму в своё время повесили за убийство папы, — ответил кто-то.
— А моя в тюрьме за воровство и бродяжничество. И бабушка вместе с ней.
Предводитель взревел как буйвол.
— Если сейчас же приказ не будет выполнен, никто не получит денег!..
Молчание. Нильса прекратили вычесывать.
Оборотень издал вопросительное: «Ур-р?», но в этот раз на него не обратили внимания.
— Что значит, не заплатят? — обиженно спросила одна из рож.
— Это что ж, мы зря весь вечер и ночь этих торгашей ловили?
— Да! — злорадно ответил главарь. — Ни золотого. Если вы что-то и получите за неповиновение, так это наказание! Так что вперёд!
Взгляды скрестились на Нильсе, которые сложил лапы перед мордочкой и состроил самый грустный взгляд на всём белом свете.
— Нет, ну это уже ни в какие ворота, — сказал один из гнусных, и остальные одобрительно загудели.
— Ай! Идиоты! — вскрикнул предводитель, брызгая слюной. Дёрганой походкой он подошёл к панде и занёс над головой медведя дубинку с вбитыми гвоздями. — Смотрите, как надо!..
Гнусные рожи потупили глаза и отвернулись, чтобы не видеть печального взгляда пушистого мишки, а предводитель хорошенько размахнулся и… с воплями поднялся в воздух, облепленный стаей летучих мышей.
Над Сточной улицей раздалось шипение: не бессильное шипение вампира-пацифиста, а громкое, оглушительное и зловещее, наводящее ужас на любого жителя северных лесов и скал. Рожи мгновенно сориентировались и разбежались.
Нильс, неожиданно оставшийся в одиночестве, неуклюже перекатился и встал на задние лапы. Он приготовился к худшему и спасения не ждал, и потому был озадачен. Вопли бандита где-то вверху отдалялись и становились всё тише. Нильс огляделся, принюхался, с тоской посмотрел в тёмное небо, громко фыркнул и поковылял вслед за напарником.
— Не надо! Пожалуйста, не надо! Не кусай меня! — далеко разносилось над высокими крышами Брунегена, и Нильс гадал, насколько ужасными будут завтрашние слухи.
Шерсть на лапах и животе панды покрылась слоем липкой вонючей грязи. Во многом из-за этого Нильс не любил обращаться в черте города, но сейчас было не до личной гигиены: медведь упорно бежал (хотя верней будет сказать «переваливался») вслед за безнадёжно удалявшимися воплями. Он пыхтел, урчал, шумно сопел, но никак не мог двигаться быстрее Виго. Нильс уже проклял всё на свете и чувствовал, как к нему в виде предательской слабости конечностей подкрадывается отчаяние, когда увидел впереди острый шпиль заброшенной башни с часами, стрелки которых остановились на без четверти двенадцатого.
В стенах строения зияли проломы (кто-то явно прельстился дармовыми строительными материалами, и по цвету кирпичных «заплаток» на стенах близлежащих домов можно было понять, кто), крыша лишилась большинства черепицы, а в гнёздах на стрелках вылупилось и выросло не одно поколение голубей, но башня всё ещё стояла. По крайней мере, пока.
Нильс заметил, как кричащий вихрь скрылся в одном из широких окон, и поспешил туда изо всех своих немногих пандовых сил.
Забраться в башню оказалось не так уж просто: вход был завален грудой битого камня. Нильс несколько раз пытался её штурмовать, но неизменно скатывался и смешно плюхался у подножия. Какое-то время он просидел, раздумывая, стоит ли боль, сопровождающая перерождение обратно в человека, выигрыша в подвижности — и со вздохом понял, что всё-таки стоит.
Панда заурчал, но на этот раз от боли — громко и с визгливыми нотками — и, завалившись набок, принялся кататься по ступенькам, выгибаясь от невыносимых мучений.
Шерсть отслаивалась вместе с кожей, оставался лишь самый нижний её слой — практически оголённое мясо. На тело моментально налип песок — и, словно боли было недостаточно, к ощущениям от превращения прибавилось непередаваемое чувство, будто тело Нильса обрабатывали крупнозернистой наждачной бумагой.
Рычание и крики до сорванного голоса.
Когти, скребущие камень, отламывались, и на их месте вырастали обычные человеческие ногти, которые в свою очередь тоже скребли камень и ломались…
Превращение заняло немного времени, и вскоре на камнях в позе эмбриона лежал человек.
Всхлипывая, Нильс поднялся и, пошатываясь, принялся взбираться по груде обломков, заваливших вход. Камни были острыми, но в сравнении с болью, пережитой при превращении, уколы и порезы даже не ощущались — подумаешь, лёгкое покалывание.