Юрий Сидоров – Портрет (страница 2)
Экскурсовод подошла к картине и деловито начала перемещать указку то к лицу девушки, то к ее темным, льющимся по плечам на розовое платье волосам, то к волшебно-прозрачной занавеске, приподнявшейся от веющего из окна летнего ветерка.
– Картина, которую вы видите, написана художником Василием Становым, – проникал в голову Матвея рассказ экскурсовода. – Называется она «Девушка и утро». Становой изобразил свою героиню стоящей у открытого окна, слева от девушки находится кувшин с букетом роз…
– А почему желтых? – прервал рассказ чей-то недоуменный вопрос. – Товарищ экскурсовод, надо бы наши, красные розы. В честь Розы Люксембург чтобы!
– Не знаю я, товарищи, почему розы желтые, – залились краской щеки экскурсовода. – Но вот художник, товарищ Становой Василий, нарисовал именно так.
– А может, Становой вовсе нам и не товарищ? – продолжал мучить экскурсовода все тот же голос, принадлежавший приподнявшемуся на цыпочки Гришке Невзорову. – Может, он из буржуазии иль из помещиков? Где этот Становой сейчас? С нами социализм строит или за границу сбежал с желтыми розами?
– Не знаю я, товарищи, где он. И вообще толком ничего о нем не знаю, – упавшим голосом честно призналась экскурсовод. – Надо у Пульхерии Петровны будет спросить, это заведующая музеем. Но, товарищи, вы вспомните, что Владимир Ильич Ленин говорил. А он говорил, что нам надо обогатить свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество. Вот как! А тут и «Джоконда» Леонардо да Винчи, хоть она не пролетарка, а помещица какая-нибудь… Вот и эта картина тоже. Розы желтые? Ну и ладно, разве они от этого нам мешают социализм строить? Не мешают. Наоборот, помогают своей красотой.
– Да что тут спорить! – решительно вмешался своим баском Женя Кудрявцев, комсомольский секретарь. – Ты, Невзоров, палку перегибаешь. Что с того, что розы желтые? Хотя… хотя алые смотрелись бы лучше… Товарищ экскурсовод, давайте дальше пойдем, вы нам про другие картины расскажите.
Толпа ребят и девчат ушла вперед, плавно перетекая вслед за экскурсоводом сначала к соседним картинам, а потом и вовсе в следующий зал.
Матвей остался наедине с «Девушкой и утром». Даже Лешка Хотиненко, его закадычный друг еще с трудколонии, перестал мешать своим присутствием и, безнадежно махнув рукой, побежал догонять остальных.
Зарубин не мог отвести от картины глаз. Что-то необычное, зовущее, неземное было в той девушке. За всю свою жизнь Матвей таких не встречал. Да и где было встречать? В колонии для беспризорников, упорно именуемой заведующим Гаврилой Петровичем детским домом, девочек не было вообще. В школе, которую посещали трудколонисты, особы женского пола встречались, но были совсем другими, привычными. А тут словно небеса разверзлись, открылся незнакомый и невероятно прекрасный мир.
Зарубин ощутил прикосновение к рукаву своей стираной-перестираной парадной гимнастерки, из которой он безнадежно вырос, и вздрогнул от неожиданности и безотчетного страха. Страха вновь оказаться в мире, в котором не было портрета на стене.
– Матвей, – мягко, но настойчиво продолжала теребить его рукав экскурсовод с длинной косой, – ваша группа уже на улице. Догоняйте скорей!
– Это самое… ты, – Зарубин рукой стер с лица пот, выступивший словно веснушки, только прозрачные, и поправился на ходу, – вы… откуда знаете, что меня Матвеем кличут?
– Да ваши же и сказали, когда попросили найти, – рассмеялась обладательница косы. – Идите скорее, они же ждут. Вас что, эта работа чем-то заинтересовала или вообще творчество Василия Станового?
Матвей смутился, стал пунцовым, а слова «творчество Василия Станового», такие необычные и манящие одновременно, окончательно выбили из колеи:
– Я… это самое… интересно, конечно.
– Приходите в наш музей еще, – любезно разрешила девушка, в очередной раз перекидывая многострадальную косу на грудь. – Мы по выходным работаем. Вы же со строительства шинного? Далековато, правда. От вас транспорт в Потехино ходит?
– Да я на попутке доеду! – обрадованно воскликнул Матвей. – Скоро автобусы будут! Много автобусов. Мы же такой завод строим, флагман пятилетки! Всю страну шинами обеспечим.
Зарубин словно раздвоился: одна его половинка произносила восторженные слова о будущем заводе-гиганте, а вторая продолжала не отрываясь смотреть на картину.
– Вот и чудесно, – приветливо улыбнулась экскурсовод. – Мы только в первый день шестидневки закрыты. Но сегодня работаем, так как праздник. Вы меня извините, там следующая группа ждет. А вы догоняйте своих товарищей, нехорошо заставлять себя ждать. До свидания!
– До свидания, – ответил в сторону звука ее удаляющихся каблучков Зарубин и, сам не понимая зачем, громко добавил: – А у меня вчера день рождения был!
– Поздравляю! – донеслось из дверного проема, куда скрылась удалявшаяся фигурка экскурсовода.
Матвей решил еще минутку побыть наедине с картиной, а потом уже догонять ребят, но всему помешал возникший будто из воздуха и размахивающий своими длинными руками во все стороны Женька Кудрявцев:
– Зарубин! Совесть у тебя имеется? Его тридцать человек ждут, а он тут фигли-мигли разводит!
– Какие фигли-мигли? – не понял Матвей и туповато уставился в лицо Кудрявцеву.
– А вот такие! – выпалил Женька. – Давай бегом на улицу! Промедлишь – будем ставить вопрос о тебе на собрании! У нас же сегодня футбольный турнир еще.
Кудрявцев повернулся и зашагал к выходу. Матвей пошел за ним следом. Уже оказавшись на крыльце музея, он сообразил, что забыл попрощаться с девушкой на портрете. Хотя как с ней вообще можно прощаться? Девушка ведь неживая. Ну уж нет, живая, очень даже живая и вообще живее всех живых! Это, правда, о вождях говорится, но сейчас идеологические моменты временно покинули голову Матвея.
«Зачем я экскурсоводу о дне рождения сказал? – Зарубин удивился этой, не относящейся к основному, мысли. – К тому же он придуманный. А девушка на картине разве настоящая? Она тоже придуманная этим, как его… Становым Василием. А если не придуманная? Вдруг это жена Станового?»
– Мотька! – налетел на Зарубина, ошарашенного возможностью существования у художника жены, Лешка Хотиненко. – Ты чего сегодня как пыльным мешком ударенный? Заболел никак?
– Здоровый я, – Матвей снял со своего плеча руку Хотиненко и молча двинулся в направлении показавшегося в облаке пыли новенького, из первой партии, ярославского грузовика, в кузове которого предстояло преодолеть состоящий из сплошных ухабов обратный путь в Соцгород, а точнее, в палаточный лагерь на месте будущего Соцгорода.
Шедший за спиной Алексей вдруг громко свистнул и задорно, ни дать ни взять пацан, рванул навстречу уже притормозившему грузовику. Это было настолько заразительно, что вслед за Хотиненко устремились не меньше полутора десятков ребят и даже девчата, а уж не засвистел только ленивый. Да еще Матвей, не обращавший никакого внимания на окружающий мир, но при этом бредущий в нужном направлении, будто в него компас кто-то вмонтировал.
Я-5 остановился напротив покосившейся церкви. Собственно, крен дала не сама церковь, а лишенный креста шпиль колокольни, надломившийся у основания и теперь будто клевавший носом. Сам храм стоял с заколоченными окнами, а на дверь для верности был водружен еще и гигантский заржавелый замок. Во дворе у входа стояли десятка с два женщин преклонного возраста, бедно, но нарядно одетых. Головы у всех были покрыты праздничными белыми платочками, и за росшим вдоль полуразрушенной ограды прошлогодним репейником бабушки казались ландышами, только очень большими. Матвей вспомнил, как каждой весной убегал в подступавший прямо к забору трудколонии лес и находил там ландышевые островки.
Старушки зашикали на подбегавшую к грузовику свистящую толпу и принялись истово креститься.
– Чего они тут делают? – недоумевал Лешка Хотиненко, залезая в кузов.
– Пасха вчера была, – ответил Кудрявцев.
Матвей краешком сознания удивился осведомленности комсомольского секретаря в религиозных вопросах, но тут же вновь вернулся к своим мыслям – девушка с картины не уходила из памяти и из души.
Свист затих сам собой, и ребята начали размещаться в кузове.
– Девчата, в кабину лезьте! – распоряжался Кудрявцев.
Девчонок в их объединенной бригаде было всего две: Павлина Овечкина, которая предпочитала, чтобы ее величали Полей, и обрусевшая армянка Лусине Товмасян. Ее все звали просто Люсей. Поля Овечкина была из местных, ее родное село затерялось среди плавно переходивших в степь перелесков в сотне с небольшим километров от строительства. Она неплохо готовила, умудряясь из каждодневного пшена каждый раз соорудить что-то немножко новое. Не удивительно, что она стала кашеварить на две бригады, вскоре объединенные в одну. Ну а Люсе был прямой путь в помощницы к Поле, не бегать же девчонке весь день с тачкой, нагруженной доверху землей.
Грузовик покатил в Соцгород, немилосердно подскакивая на остатках булыжной мостовой центральной улицы Потехино, когда-то Вознесенской, а ныне имени III Интернационала. Слева и справа развевались красные флаги, а на центральной площади Ленина ветер надувал будто паруса растянутые на здании райкома транспарант «Да здравствует Первомай!» и большой красивый портрет Сталина. Матвею вспомнилась занавеска на окне девушки, и он опять погрузился в обволакивающие теплотой грезы: