Юрий Шевчук – Люди из высокого замка (страница 3)

– «…С песней в пути легче идти, только разведка в пути не поет – ты уж прости», – пропел в унисон Неллиной игре Арский на удивление приятным баритоном. – Ваша партнерша талантлива. Это ранний Галич… Осмелюсь только напомнить вам, что до третьих петухов – полтора часа, а я так и не переменил своей точки зрения. Впрочем, вы тоже. Хотя меня это не касается. Да. Зло пришло в мир. Но пропоет петух – и вы исчезнете как ночной кошмар. И когда-нибудь, попомните мое слово, петух пропоет над всей Россией…

– Пока он пропоет, Россия от вас трижды отречься успеет, – сказал я. – Вы магнитофонных записей нового пророка не слушали? Очень интересно будущее описывает…

Как-то незаметно в уголке бара появился новый посетитель. Совершенно обычное лицо, непонятного цвета совковый костюм. Я узнал его – очень дорогой киллер, мне показывали фото, предупреждали. Значит, Арский обречен. Возможно, и нам с Нелли отсюда не выйти. Наверно, зря я Нелли остановил перед подвалом…

А там, за стенами усадьбы, за пеленой тумана, ждут меня холмы, поросшие вереском, на плоских вершинах которых валуны складываются в загадочные узоры, трясина с бездонным озером в самой своей сердцевине, непонятно кем зажженные костры и темные нечеловеческие фигуры вокруг них, давно умершие люди в истлевших плащах крестоносцев верхом на лошадиных одрах под железной попоной… Что там сморозил Арский? «Зло пришло в мир?» Чушь. Зло страшно. Но оно предполагает наличие добра. Отсутствие и того и другого – вот что есть природа. И это страшнее в бесконечное количество раз.

Арский что-то говорил. Я прислушался.

– Вы отрицаете все, что было создано в двадцатом веке, – человеческое достоинство, права личности, практику либерализма. Вы готовы ради своего «устойчивого развития» ввергнуть людей во мрак Средневековья, посадить их за лучину…

Он осекся – смешно это говорить, когда бар освещался лишь тремя свечами.

– При свечах, гусиными перьями, без компьютеров, в деревянных усадьбах были разработаны и отлиты в чеканные формулировки все те ценности, о которых вы говорите, – сказал я. – Потому что они – ценности девятнадцатого века, времени, когда на Земле было место для человека. Мы их оставим. Только слегка конкретизируем. К примеру, Декларацию прав человека дополним пунктом: «Данные права принадлежат лишь тем людям, которые их добивались лично, и не могут быть переданы по наследству». Вообще, какая чушь – давать текст о правах человека без определения, что есть человек. Да, вы не хотите этого признавать, но жили вы, в сущности, зря. И теперь очень нам мешаете.

– Значит, вы за наступающий фашизм? – устало улыбнулся Арский.

– Есть два реальных варианта будущего мира, – терпеливо начал я объяснять, – тоталитарный и сегрегационный. Первый – это единое мировое правительство из числа лидеров транснациональных корпораций, ведущее мир якобы к спасению и иначе как тоталитарными методами просто не могущее действовать. Второй – вариант, когда каждый, пусть совершенно крохотный, регион получает возможность строить свою модель политико-экономического развития, исходя из национального характера населяющего его народа и физической географии местности, и никто в его дела не вмешивается, и никто никому бесплатно не помогает техникой и продовольствием – только честная торговля. Кому природа предопределила вымереть – те вымрут. Оставшиеся будут жить достойно человека. Так как я выступаю за второй вариант, а вы, сами того не желая, лоббируете первый, то фашист – вы, а не я. С вами как носителями либеральной идеи, на плечах которых фашизм ворвался в наши города, надо покончить.

– Вы что, – Арский внезапно показался мне совершенно трезвым, – считаете, поговорив с вами одну ночь, я предам все – культуру, цивилизацию, друзей, идеи, себя, свою жизнь? И стану другим человеком?

– Нет, – ответил я правду.

И тут он понял…

– Вы с самого начала хотели меня просто убить, – тихо проговорил писатель. – Фон Корен, исследователь Арктики… Значит, и Чехова не надо? Вы дали слово: если выслушаю…

– Чушь, игра, дурновкусие, – быстро произнес я, спиной чувствуя холодный, как дуло, взгляд киллера. – Никто вас не убьет. Вы пейте, пейте…

И он выпил поданную мной красную жидкость… Затем откинулся в кресле. Пламя свечи перестало дрожать от его дыхания, вытянулось и зачадило.

– Надо будет перечитать «Дуэль», – сказала Нелли. – Что покажет вскрытие?

– Стенокардию, – ответил я, приподнимая веко писателя. – Как это все-таки грязно вышло…

Киллер исчез – словно и не было. Арский полулежал в кресле, а перед ним горела свеча. Окон в баре не было, но я чувствовал – за деревянными стенами занимается холодная серая заря нового дня. Жаль, что я никогда не смогу полюбить тех, кому этот день будет принадлежать.

Ветер в ивах, ветер в соснах…

(Где-то в Восточной Европе, нулевые)

Как ветер жесток, Бьются волны в недвижные скалы, Будто это я сам: Во мне все рвется на части Теперь, в ненастливый час.

Слепящая лунная линия рассекала надвое черное зеркало застывшего моря. Замерли черные сосны на ярком песке дюн. Неслышно спускались из ниоткуда крупные снежинки и тут же таяли на песке и в воде…

Марек открыл глаза. Лотта уже встала, из ванной доносился шум душа…

…Она заливала клубничное мюсли молоком и наблюдала, как с тихим шелестом осыпается в белое озеро золотисто-оранжевый холмик с красными крапинками. Он рассеянно смотрел в окно, на гряду крыш до горизонта, на пустое светлое небо, на черточки антенн, сливающиеся в рябь.

За кофе он спросил:

– Зайка, у нас еще остались деньги?

Она потерлась щекой об его руку и замурлыкала. Потом сказала:

– Да. До завтра. Ведь завтра тебе заплатят за перевод?

– Обещали, конечно. – Марек пожал плечами.

– Не думай об этом, милый. Я что-нибудь придумаю. А сегодня куплю тебе большой бифштекс, в три пальца толщиной. И оливок. Мужчина должен есть много мяса.

– И оливок, – улыбнулся он.

– И оливок, – серьезно произнесла она. – Разве ты не знаешь? Они предотвращают проблемы с потенцией. Вот представь себе: пройдет лет пятьдесят, – она вздохнула, – я буду никому не нужной кухаркой, а ты будешь в отличной форме и вновь женишься на двадцатилетней девушке. И когда ты поразишь ее своими неожиданными способностями…

– …ты появишься из кухни и, шамкая беззубым ртом, произнесешь: «Это все олифки, милошка, олифки», – докончил за Лотту Марек.

– Милый. Мне надо идти. Меня ждут. Но ты, наверно, видишь, как мне не хочется…

– Как раз вижу, что хочется. Но другого…

…Лотта ушла – джинсы и летний свитер, легкие закрытые туфельки. Марек как-то сказал ей, что не терпит вида женских босых пальцев, вылезающих из сандалий, покрытых уличной пылью, растопыренных, приподымающихся, как змеиные головы, при ходьбе – и с тех пор Лотта носила только закрытую обувь.

Марек налил себе еще кофе и придвинул поближе стопку бумаги, японский словарь и подстрочник.

«Какая красивая луна, – прочел он. – Спросил выпивку в корчме, а служанки только хихикают, и ни слова в ответ…»

– Наверно, не хотят больше наливать в долг, – сказал он вслух. – А если бы вы, Котомити-сан, не бросили коммерцию и не удалились бы в скромную хижину на окраине города изучать дзен… Впрочем, как же мне вас трактовать?

Как прекрасна луна! Спросил выпить в корчме, А служанки Все хихикают, глядя, И ни слова не говорят.

М-да. Дерьмовый вид, хуже подстрочника. Попробуем так:

Месяц больно хорош! Спросил, не найдется ли выпить, А служанки в корчме Только смеются в ответ.

Теперь пропала пятая строчка. И не смеются они над стариком – стариком ли? Впрочем, да, по меркам девятнадцатого века он уже старик – а хихикают от смущения, неудобства, вино ведь не их, хозяин запретил давать, наверно… Но первые строчки вышли. Вышли. Теперь две последних:

А служанки в корчме Все хихикают без причины И ни слова не отвечают…

…Хотя в прошлый приход в галерею Лотта скинула цену своих картин вдвое – а ниже нельзя, холст и краски тоже чего-то стоят, – ни один пейзаж не был продан. Римма, толстая, неопрятная, курящая сугубую гадость, совсем не похожая на галерейщицу, держалась сочувственно и напоила кофе. Размахивая папиросой, она гудела:

– Берут «кабинетный реализм», девочка. Сама посуди, куда твои картины вешать? В кафешку разве – да нет у них денег, они репродукции Кандинского и Шагала вешают. Смотри, девочка, что берут: брандмауэр, залитый солнцем, резкие тени, одно-единственное окно, слепое, блестящее, но за ним кто-то есть, он смотрит оттуда, как сквозь бельма слепого смотрит человечья душа, затерянная в вечном мраке… Знаешь, сколько за нее дали? Я говорить не буду, ты умрешь или бритвой по картине полоснешь. А у тебя – лужок, пастораль… Девочка, ты счастлива. Я, когда счастливой была, – что, не похоже? – тоже не могла работать. Да это у всех так. Закати Мареку скандал, убеги из дому, переспи с ресторанным кобелем, почувствуй себя сукой – напишешь то, что купят. Или не торопись, подожди, пока само все произойдет…

…Марек откинулся на спинку кресла и достал из кармана спичечный коробок, в котором лежал подготовленный еще прошлым вечером косяк. Повертел в руках, прикурил, задумался: «А может, поэту не наливают не потому, что у него нет денег? И деньги есть, но вот полная луна… приливы… девушки в корчме взволнованны… не до работы им. Тогда это стихи о любви… Дзен. «Вечное в текущем». Да… Все не так просто. Но тогда не месяц. Полнолуние. Не ущербный месяц – полная луна. Первая строчка должна звучать так: «Как прекрасна луна!» Правда, Окума Котомити всегда избегал превосходных эпитетов… «Как хороша луна!» М-да… Никакой связи со второй строчкой… Видимо, оставим месяц и оставим Котомити-сан нищим алкоголиком… Что там дальше?»