Юрий Семецкий – Душа в тротиловом эквиваленте (страница 28)

— Какое значение могут иметь показания несовершеннолетнего?

— Ты свидетель и потерпевший. А свидетель — это тот, кто может что-то показать по делу. Вне зависимости от возраста.

Снова забежал Вячеслав. Утащил газеты. И вернулся поболтать.

— Юр, — начал он. — Ты про заваленных камнями греках рассказывал. Я пришел домой, попытался лечь спать. Ну, ты не знаешь еще, но если сутки не поспишь, сразу заснуть не удается.

— И при чем тут греки?

— Да не про греков речь. Оказывается, я тоже помню, где кто лег.

— Ничего не понял!

— В общем, дело было в 42 году. Мне — четырнадцать лет. Здоровый уже парень, в принципе. Отец меня и пристроил на Придачу. На угольный склад. Официально или нет, просто не знаю. Денег не платили, но зато подкармливали. И нет-нет, да разрешали угля домой взять.

— Придача, это где?

— Воронеж, левый берег, недалеко от авиазавода. Немцы туда не дошли, линия фронта по реке проходила. Но бомбили часто. В общем, не перебивай, сейчас расскажу.

Я в тот день домой пораньше отпросился, и уже уходил. Но начался налет. Визг, вой, грохот. Но любопытно, смотрю. Даже не думал, что голову лучше не поднимать. И вижу, стену склада и бытовку, откуда я только что ушел, рвет в клочья. И тут — второй взрыв, прямо в облаке разлетевшегося в разные стороны угля. Наверное, что-то тяжелое сбросили, первый взрыв намного слабее был. Там, где только что был склад, встало облако желто-оранжевого пламени. В общем, такой был взрыв, что даже тел не нашли, так, кусочки.

— Страшно было?

— Не то слово. Стыдно вспомнить. Но я о другом хотел сказать. Понимаешь, оказывается, что я не хуже того грека вспомнил всю бригаду. Дядю Колю, дяду Вову, Николай Петровича — да всех! — его голос сорвался. — В деталях могу рассказать, где кто сидел, как выглядел, во что был одет. Я ж с обеда уходил, мужики еще на работу не встали, сидели, перекуривали. А потом я долго мечтал, чтобы такое же облако над всей Германией встало. И выжгло там всех, как клопов!

Я слегка подтолкнул собеседника.

— Долго мечтал?

— Долго. А вчера вдруг понял, что это было. Не было там никакой особо мощной бомбы. Бомба была обычная. То адское пламя — всего лишь от угольной пыли и кислорода. Получилось что-то типа оксиликвитов, о которых нам рассказывали и на химии, и на военной кафедре. Огромная поверхность горения, и никакой мистики. Та же взрывчатка. Топливо — почти чистый углерод, а окислитель — вот он, мы им дышим.

— Так выходит, в оксиликвитах особого смысла нет? Можно сделать проще?

— Ну да, получается, — пробормотал представитель самой мирной профессии. Создать облако и поджечь его. Только вот с углем будет неудобно.

— Похоже, ты неплохо знаешь химию, — польстил я собеседнику.

— Увлекался! — ответил он.

Некоторое время мы молчали. Затем Вячеслав, медленно подбирая слова, выдал:

— Значит так. Лучше всего будет расширяться сжиженный газ. Он и так стремится это сделать. Скажем, пусть это будет метан…

— Слишком высоко давление в баллоне. Боеприпасы будет сложно хранить.

— Тогда окись этилена, пропан.

Последний вопрос. Дальше он сам.

— Усилить действие взрыва можно?

— Почему нет? Слегка загустить и добавить, к примеру окись железа, она дешевая. Нет, пожалуй все же лучше алюминий или магний. Окиси нам не нужны.

— А теперь пиши заявку на патент! И никому ее не показывай. Только что ты придумал воистину страшное оружие! Его будут применять широко, оно дешево. Конечно есть ограничения — дождь, снег, ветреная погода. Но оно способно выкурить любого противника из щелей, окопов, подвалов, горных ущелий и даже городов.

— Понял, аэрозольное облако способно затечь куда угодно! — радостно подхватил мои слова Вячеслав, вытащил из кармана блокнот, сделанный из обрезка общей тетради, и начал писать.

— Как видишь, мечты сбываются, первый шаг ты уже сделал.

Похоже, молодой интерн, забил на дежурство. Он сбегал в ординаторскую, принес бумагу и ручку, и мы продолжили. Периодически его дергали к больным, и он выходил. Потом возвращался, и продолжал. К вечеру удалось составить черновик патентной заявки. Успели слегка проработать математику процесса. Отдельно оговорили применение термобарических боеприпасов при разминировании, застолбили вязкие смеси на основе окиси этилена с заполнителями, аналогичными бутадиен — стирольным каучукам. В качестве основного заполнителя сошлись на обыкновенном алюминии.

Куда только делся вечно задерганный и усталый интерн? В нем почти ничего не напоминало о мальчишке, бессильно лежавшего под бомбежкой в сухом бурьяне. Мальчик вырос и, как вдруг оказалось, ничего не забыл. Теперь он знал, как предъявить счета к оплате. Оставалось только решить — кому.

Глазами интерна Ледовского на мир глядел Демон Войны. А лопнувшие капиллярные сосудики в белках глаз уже не казались следствием бесконечной череды дежурств — в них отражалось ревущее пламя будущих пожаров.

29 октября 1952 года, среда

… Строительная бытовка на пустыре, продуваемом всеми ветрами. Под потолком плавают сизые клубы табачного дыма. Малиновым огнем светит намотанная на асбестовую трубу спираль самодельного обогревателя. Душновато, устоявшийся запах несвежей одежды, и влажного дерева. Перекур закончен, но никто не расходится. Сосредоточенное молчание бригады прерывает Веня Звягинцев, худенький и остролицый ученик штукатура:

— Петр Иванович, а что теперь будет? Как товарищ Сталин закончил выступать, так по радио — только военные песни и марши крутят. Ни новостей, ничего. Из парткома никого не было, а раньше-то как вождь чего скажет, бегом летели растолковывать.

Бригадир неспешно и основательно, аж с прокрутом, затушил окурок в самодельной пепельнице, уперся ладонями в колени, встал, и ни на кого не глядя, буркнул:

— Хорош ночевать, мужики. Что б там ни было, план никто не отменит. А тебе, Веня, я вот что скажу — слушай радио.

Как раз в этот момент крутили «Священную войну», и речь неоднократно битого жизнью бригадира наложилась на слова: «Отродью человечества сколотим крепкий гроб».

Не говоря более ни слова, Петр Иванович повернулся и толкнул дверь. Работу действительно никто не отменял.

Вопрос о том, как следует понимать сказанное Вождем и Учителем интересовал не только ученика штукатура Веню. Над ним ломали головы миллионы людей, не в силах поверить, что сказанное Сталиным — действительно сбудется.

…- Да вы закусывайте, закусывайте, Лев Николаевич, а ты уже восьмая рюмка без закуски, — говорил своему шефу секретарь-референт за столиком «Метрополя». — Даст Бог, образуется. Вот бутербродики, икорка. Не то переживали!

Собеседник перевел на него залитые водкой глаза и раздраженно осведомился:

— Что, уже рюмки считать начал?!

— Да никоим образом. Только погрузнели вы за последние годы сильно. Один я вас до квартиры не дотащу. Может урон репутации получиться! Опять же, супруга ваша…

Двойной подбородок и обвисшие щеки Льва Николаевича пришли в движение. Поперхнувшись, он произнес, отсекая слова кивками головы:

— Ты. Не. Понял. Ничего. Это — не конец карьеры сотен людей из высших эшелонов власти. Это — смерть. Так что не хер тут рюмки считать!

— Не сгущайте краски, Лев Николаевич, — осмелился возразить молодой человек. Мы живы, все остальное образуется. В конце концов, чистки пережили, войну переждали, сберегли и приумножили, так сказать. Что-нибудь придумаем, в конце концов, и он не вечен.

Лев Николаевич пару мгновений покачался на стуле. Затем рука вдруг вытянулась, и ловко опрокинула в широко раскрытый рот рюмку, заблаговременно налитую услужливым халдеем. Выдохнув, смахнул набежавшую на глаза слезу. Вновь проигнорировав закуску, он неожиданно трезвым голосом произнес:

— Вот потому-то ты секретарь, и боле звать тебя никак. А я — вижу! Ты говоришь, он не вечен. А я заявляю — он уже там! Чтобы стать бессмертным, надо либо правильно умереть, либо ярко прожить. Не каждый сможет! А наивный мечтатель Сосо — смог. Теперь память о нем будут хранить десятки поколений. И оболгать ее уже ни у кого не получится.

То, на что ты так неуклюже намекал, сделать никто решится, да и смысла в этом не стало! Разве что, кто-то решит сделать его святым великомучеником, но как раз это никому и не нужно. Он уже не при делах, он свое дело сделал… Ладно, чего уж там, домой пошли…

…В далеком южном городе на ту же тему говорили два пожилых человека, послушав которых, ни у кого бы не возникло вопросов об их национальности.

— Я таки вот что вам скажу, Абрам, и вы со мной обязательно согласитесь. Никого нельзя загонять в угол долго и методично. И уж тем более это нельзя делать с такими людьми. А что они? Они делали это долго и изобретательно!

— Таки да, Яков, могут быть неожиданности. И бывают! Особенно, если делать кого-то болваном, и пробовать иметь свой маленький гешефт от чужого имени. А что, в коммерции такое не редкость!

— Вот они и нарвались! Это ведь совсем не коммерция! А все почему? Эти поцы даже не подумали, что наш Иосиф не всю жизнь подписывал бумаги.

— Ты сказал наш? Первый раз от тебя такое слышу!

— Наш, дорогой мой, наш! Для каждого, независимо от национальности — наш! И ты не ослышался, — говоривший достал из бокового кармана пару густо исписанных стенографическими символами листков и слегка встряхнул ими в воздухе. — Идочка записала, пока я глазами хлопал. Таки я их перечитал трижды, и вот шо понял…