Юрий Рябинин – Глянец (страница 1)

Юрий Рябинин

Глянец

Рыжий

Когда позвонила бывшая жена, Мелёхин как раз пытался оттереть от линолеума засохший кошачий блевок. Тряпка скользила, запах корма и желудочной кислоты въедался в ноздри.

— Алё, — сказал он, зажав трубку плечом.

— Это я, — сказала Лена. — Ты чего делаешь?

— Квартиру убиваю.

— А.

Она помолчала. Мелёхин знал это молчание. Оно ничего хорошего не сулило. В прошлый раз, когда она так молчала, она сообщила, что выходит замуж за стоматолога. В позапрошлый — что у неё нашли какую-то болячку в матке. Мелёхин тогда даже испугался, но болячка оказалась неопасной, а стоматолог — козлом. Лена всё равно за него вышла.

— Ты дома вечером? — спросила Лена.

— А что?

— Просто спросила.

— Буду, наверное. Работы нет, денег нет, звать некуда.

— Это ты зря. Мог бы и позвать.

Мелёхин выпрямился и посмотрел на грязную тряпку. Кот, сволочь рыжая, сидел на подоконнике и щурился на весеннее солнце.

— Ты это о чём? — спросил он осторожно.

— О том, что мог бы иногда звонить. Интересоваться. Я ведь не чужой тебе человек. Шесть лет прожили.

— Ты замужем, — напомнил Мелёхин.

— Ну и что? Я замужем, а он меня не трахает. Полгода уже.

Мелёхин чуть не выронил тряпку. Кот на подоконнике дёрнул ухом.

— Лен, ты зачем это говоришь?

— А затем, что надоело. Думаешь, легко жить с мужиком, который член свой видит только когда в туалет ходит? Он импотент, Лёша. Импотент и жлоб. Всё на диване лежит, пьесу пишет. Про какого-то там Горохова. Я ему говорю: «Иди к врачу», а он: «Это творческий кризис». Твою мать, кризис у него в штанах, а не в голове!

Мелёхин молчал. Он пытался переварить информацию. Стоматолог оказался импотентом? Тот самый лощёный хлыщ с «Лексусом», который увёл у него жену? Мелёхин даже почувствовал что-то вроде злорадства. Но злорадство быстро сменилось тревогой. Лена не просто так звонит и жалуется на отсутствие секса.

— Ты к чему это, Лен? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— К тому, что соскучилась. И к тому, что сегодня его не будет. Он уезжает в Москву, пьесу свою везёт какому-то режиссёру.

— А дети?

— У мамы. До завтра.

Мелёхин посмотрел на часы. Было три часа дня. Солнце светило в окно, освещая разводы на плохо вымытом полу. Кот зевнул, показав розовый рот и мелкие зубы.

— Ты хочешь, чтобы я приехал? — спросил он прямо.

— А ты хочешь?

Вопрос был риторическим. Мелёхин хотел. Хотел так, что у него даже зачесалось в паху. Но вместе с желанием пришло ощущение, что он делает что-то неправильное, унизительное. Как будто его вызывают, как старую вещь, которая завалялась в кладовке, и которой вдруг решили воспользоваться за неимением лучшего.

— Приеду, — сказал он. — Часа через полтора.

— Жду.

Она отключилась. Мелёхин постоял, глядя на телефон. Потом посмотрел на кота.

— Ну что, Рыжий, — сказал он. — Кажется, меня позвали на подвиг.

Кот спрыгнул с подоконника и, не глядя на хозяина, ушлёпал на кухню к своей миске.

Дверь открыла Лена, и Мелёхин сразу понял, что попал. Она была в халате, накинутом на голое тело. Волосы влажные. Пахло от неё гелем для душа и ещё чем-то знакомым, чем пахло всегда, когда они жили вместе. Запах дома, который перестал быть домом.

— Заходи, — сказала она и посторонилась.

Мелёхин зашёл. В прихожей было чисто, висела новая люстра, на тумбочке стояла ваза с сухими цветами. Всё чужое. Он снял кроссовки и поставил их рядом с её туфлями. Туфли были дорогие, лодочки, Мелёхин в них не разбирался, но сразу понял, что они стоят как его месячная зарплата на точке, где он торговал шаурмой.

— Проходи на кухню, — сказала Лена. — Выпьем.

На кухне было светло и уютно. Новый гарнитур, холодильник с сенсорным экраном. Лена достала бутылку вина из такого холодильника, и Мелёхин почувствовал себя нищим родственником, которого пустили на порог из жалости.

— Как жизнь? — спросила Лена, разливая красное по бокалам.

— Нормально, — сказал Мелёхин. — Работаю.

— Знаю. В ларьке. Мне Ксюха говорила.

Ксюха была их общей знакомой. Мелёхин поморщился. Неприятно было, что его жизнь — предмет обсуждения.

— Ну да, в ларьке, — сказал он. — Не импотент, и то хлеб.

Лена усмехнулась, но усмешка вышла кривой.

— Не злись. Я не для того тебя позвала, чтобы злиться.

— А для чего?

Она посмотрела на него поверх бокала. Глаза у неё были большие, карие, с поволокой. Те самые глаза, из-за которых он когда-то решил, что жить без неё не сможет.

— Сама не знаю, — сказала она честно. — Просто тоскливо. Думала, с тобой поговорю, легче станет.

Мелёхин отпил вино. Оно было кислым и дорогим на вкус. Он привык к пиву и водке, вино казалось ему баловством.

— О чём говорить? О том, что ты ошиблась?

— О том, что я дура, — поправила Лена. — Выскочила за первого встречного, лишь бы от тебя свалить. А теперь сижу в этой клетке и думаю, что делать.

— Разводиться, — пожал плечами Мелёхин.

— Легко сказать. Квартира его. Машина его. Деньги его. А у меня ничего. Даже работы нормальной нет.

— Работа есть всегда. Вон, в шаурмистах, — он усмехнулся, но она не поняла шутки.

— Я серьёзно, Лёш. Мне страшно. Я не знаю, что дальше.

Она вдруг положила руку ему на колено. Мелёхин замер. Рука была тёплая, пальцы чуть сжались. Он смотрел на эту руку, на её тонкое запястье, на золотой браслетик, которого раньше не было, и чувствовал, как внутри закипает злость.

— Ты меня позвала, чтобы я тебя пожалел? — спросил он.

— Я тебя позвала, потому что ты единственный, кому я не безразлична.

— Ага. Особенно небезразлична, когда у него не встаёт. А так — я просто нищий ларёчник.

Лена отдёрнула руку.

— Ты зря так. Я к тебе по-человечески, а ты…

— А я что? Я правду говорю. Полгода не вспоминала, а тут — бац, секса захотелось, и сразу Лёша прибежал. Как дрессированная собачка.

Он встал из-за стола. Вино осталось недопитым.