Юрий Рубцов – Сталинские маршалы в жерновах политики (страница 60)
28 сентября следующего, 1957 г. указом Президиума Верховного Совета СССР Кулик был посмертно восстановлен в воинском звании Маршал Советского Союза и в правах на государственные награды, включая звание Героя Советского Союза.
Вопреки надеждам, что получившему ордена что-что, а уж тюрьма точно не грозит, ему довелось испытать все. Взлет к вершинам власти, почестям, званиям и орденам стал для Григория Ивановича лишь прологом к заключению в мрачном каземате и пистолетному выстрелу, глухо прозвучавшему густой августовской ночью 1950 г.
Георгий Жуков: «ОПРАВДЫВАТЬСЯ МНЕ БЫЛО НЕ В ЧЕМ»
Июньская Москва еще была погружена в ночную тьму, когда на «ближней» даче Сталина в Кунцево раздался телефонный звонок. Звучал он долго, непрерывно, вырывая из объятий крепкого сна начальника управления охраны Н.С. Власика.
— Кто говорит?
— Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.
— Что? Сейчас?! Товарищ Сталин спит.
— Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война.
«Минуты через три к аппарату подошел И.В. Сталин, — читаем в воспоминаниях маршала Жукова. — Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И.В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.
— Вы меня поняли?
Опять молчание.
— Будут ли указания? — настаиваю я.
Наконец, как будто очнувшись, И.В. Сталин спросил:
— Где нарком?
— Говорит по ВЧ с Киевским округом.
— Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро»[217].
Так маршалу Жукову запомнились первые минуты начавшейся войны с Германией. Войны, значительный груз ответственности за исход которой он принял на себя. Войны, которая принесла ему славу выдающегося, признанного во всем мире полководца и — одновременно — стала прелюдией несправедливых поступков со стороны властей предержащих.
А ДАЛЬШЕ БЫЛА ВОЙНА…
Что война будет страшно тяжелой, что ему будут вязать руки некомпетентные в военном деле, но могущественные в политике люди, Жуков убедился не только при разговоре со Сталиным по телефону, но и через час, когда уже в своем кремлевском кабинете вождь никак не хотел верить в начало войны. Все твердил, что это провокация немецких генералов, сокрытая от Гитлера, давая понять, что все еще можно повернуть вспять. И даже после подтверждения германским посольством факта начала боевых действий Сталин приказал дать войскам директиву не пересекать го-сграницу: он все еще надеялся как-то избежать войны.
Благородное стремление оттянуть войну на возможно более далекий срок стало idee fixe советского диктатора, когда разумная осторожность — как бы не подать Германии повода к агрессии — перешла всякие разумные границы. Жуков знал это много лучше других. Но как убедить в этом Сталина? Слишком свежи были у всех воспоминания о «военно-фашистском заговоре», когда даже видимость вмешательства высшего командного состава в политику использовали как повод для расправы с маршалом М.Н. Тухачевским и его товарищами. И так уже Л.П. Берия, присутствовавший при докладах начальника Генштаба Сталину, недобро поблескивал стеклышками пенсне…
Тем не менее Жуков старался держаться твердой линии, заключавшейся в убеждении, что немцам доверять нельзя. 15 мая 1941 г. вместе с наркомом обороны он представил Сталину «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза». «Считаю необходимым, — говорилось в ней, — ни в коем случае не давать инициативы действий германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие войск»[218].
«Соображениями…» предусматривалось силами ста пятидесяти двух дивизий разгромить сто дивизий противника на решающем направлении Краков — Катовице, а затем из района Катовице продолжить наступление, разбить германские войска в центре и на северном крыле их фронта, овладев территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии.
Сегодня историки по-разному оценивают это предложение о нанесении превентивного удара по изготовившейся к нападению фашистской орде. Готова ли была к этому Красная армия? Принесло бы это успех или нет? Размышления могут лежать лишь в плоскости сослагательного наклонения, поскольку предложение начальника Генштаба было отвергнуто. Когда военный историк В.А. Анфилов уже в 1965 г. спросил Георгия Константиновича о реакции вождя на записку от 15 мая, маршал сообщил, что тот был страшно разгневан. Помощник Сталина А.Н. Поскребышев передал ему слова «хозяина»: «Вы что, хотите столкнуть нас с Германией?» и рекомендацию впредь такие записки «для прокурора» больше не писать.
Потом был неоднократно повторявшийся и сопровождавшийся угрозами запрет на приведение войск в боевую готовность и их развертывание. И — уже как апофеоз полного игнорирования Сталиным сложившейся военно-политической обстановки и преступной дезориентации армии и народа — заявление ТАСС от 14 июня 1941 г. о том, что слухи о намерении Германии предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы.
Под воздействием крайне неудачного, катастрофического начала войны недоверие Сталина к профессиональным военным лишь усилилось. Вождь, не понимая действительной роли Наркомата обороны и Генерального штаба, уже на второй день направил их руководителей на помощь командованию фронтами: начальника Генштаба генерала Г.К. Жукова — на Украину, его первого заместителя генерала Н.Ф. Ватутина — на северо-западное направление, заместителя наркома обороны маршала Б.М. Шапошникова — в район Минска. «Сталину было доложено, — писал позднее Георгий Константинович, — что этого делать нельзя, так как подобная практика может привести к дезорганизации руководства войсками. Но от него последовал ответ: «Что вы понимаете в руководстве войсками, обойдемся без вас»[219]. В результате управление войсками еще более ухудшилось со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Жукову и позднее не раз приходилось принимать на себя всю силу державного гнева. Через месяц после гитлеровского вторжения нарыв сталинского раздражения прорвался. При очередном докладе лишь только начальник Генштаба внес, бесспорно, тяжелое, но диктовавшееся сложившейся обстановкой предложение оставить Киев, чтобы уберечь от окружения силы Юго-Западного фронта, а затем высказал мысль о возможности нанесения контрудара по ельнинскому выступу немцев на Западном направлении, как Верховный Главнокомандующий, подзуживаемый начальником ГлавПУ Л.З. Мехлисом, нервно воскликнул:
— Какие там еще контрудары, что за чепуха? Опыт показал, что наши войска не умеют наступать…
На слова Жукова: «Если вы считаете, что я, как начальник Генерального штаба, способен только чепуху молоть, тогда мне здесь делать нечего», последовало типично сталинское:
— Вы не горячитесь. А впрочем… Мы без Ленина обошлись, а без вас тем более обойдемся…
Жуков был отставлен с поста начальника Генштаба и направлен командующим Резервным фронтом. Но уже его первые шаги на этом посту по ликвидации ельнинского выступа, а чуть позднее при стабилизации обороны Ленинграда показали Верховному, что без Жукова ему не обойтись. Это были первые положительные подвижки в их отношениях, но вполне доверять ему вождь стал лишь тогда, когда Западный фронт под командованием Георгия Константиновича отстоял Москву.
Генерал армии Жуков, начиная с 6 октября 1941 г., буквально по крохам заново выстраивал оборону столицы, развалившуюся в результате мощных ударов немецких войск и непродуманных, неуверенных действий генералов И.С. Конева, А.И. Еременко и маршала С.М. Буденного — командующих соответственно Западным, Брянским и Резервным фронтами. В общей сложности войска наших фронтов насчитывали 1250 тысяч человек, 990 танков, 7600 орудий, 677 самолетов. Сил было достаточно, чтобы при условии их умелого использования сдержать врага, сосредоточившего на московском направлении 1800 тысяч человек. 1700 танков и штурмовых орудий, 14 тысяч орудий и минометов, 1390 самолетов. Сдержать — до подхода из глубины страны новых соединений. Однако случилась катастрофа: войска, прикрывавшие столицу, попали в окружение западнее Вязьмы. «К исходу 7 октября все пути на Москву, по существу, были открыты», — так оценивал обстановку Жуков.
В руководстве фронтами царила неразбериха. В штабе Резервного фронта, который, к слову, Жукову пришлось разыскивать (именно разыскивать) лично, не знали о месте нахождения даже командующего — маршала Буденного. Делами там вот уже несколько дней заправлял начальник Главного политуправления Мехлис.
«Отношения между ними и до той встречи были не лучшими, — вспоминал позднее Н.Х. Бедов, начальник охраны Жукова. — Мехлис спросил:
— А вы с какими задачами прибыли к нам?
Г.К. Жуков ответил не сразу. Разговор у них не ладился. Потом Жуков вынул из кармана документ и подал в руки Мехлису. Тот внимательно прочитал и ответил:
— Так бы и сказали.
За всю войну Г.К. Жукову пришлось предъявить документ лишь один раз. Это и был тот случай».
Когда же генерал армии спросил о положении войск фронта и о противнике, то не узнал от Мехлиса, по существу, ничего конкретного. Вот такие амбициозные «профессионалы» чуть было не сдали Москву.