Юрий Рубцов – Сталинские маршалы в жерновах политики (страница 44)
Что дело обстояло скорее так, а не иначе, свидетельствует выявленная А.И. Картуновой шифртелеграмма, которую Ворошилов направил на следующий день лично Мехлису. В ней нарком обороны, назвав донесение Блюхера о результатах работы назначенной им комиссии для обследования Заозерной, «странным», высказал недоумение, почему Блюхер скрыл его и от члена военного совета Мазепова, и от начальника штаба фронта Штерна. «Неизвестно также, — продолжал Ворошилов, — какими мотивами руководствовался Блюхер, не доложив это донесение Вам, моему заму и его старшему начальнику. Наконец, в Хабаровске находится замнаркомвнудел Фриновский, с которым он должен был посоветоваться, прежде чем давать Москве столь радикальное предложение о 59 погранотряде (имеется в виду требование Блюхера о немедленном аресте командования погранотряда. — Ю.Р.)».
Особо следует обратить внимание на следующие слова из шифртелеграммы наркома обороны: «Я ничего не говорю о существе вопроса, т. к. оно Вам, как и всему Советскому Союзу, Блюхеру в том числе, хорошо известно из опубликованной беседы Литвинова и Сигемицу. Наша позиция в этом раздутом японцами погран-конфликте ясна, тверда и основана на бесспорной правоте. Тем непонятнее внезапный афронт Блюхера и его нервозность по делу, которое возникло и развивается на территории вверенного ему Военного фронта уже больше десяти дней». Из этой сентенции совершенно ясно, что высшее политическое и военное руководство возмутила и даже напугала объективность Блюхера. Если факты говорили о вине советских пограничников в нарушении границы, то, в соответствии с циничной логикой Ворошиловых и мехлисов, тем хуже было для фактов. Кроме того, здесь впервые столь явственно делаются намеки на то, что за действиями Блюхера стоят не ошибки, а сознательные враждебные мотивы. Хватило одного-двух дней, чтобы руководители Наркомата обороны от намеков перешли к прямым обвинениям.
«Ни я, ни другие товарищи ничего в этом понять не можем, — заключал Ворошилов телеграмму. — Очень прошу спокойно разобраться в этом деле (имеется в виду, конечно, позиция Блюхера. —
Мехлис в свойственной ему категоричной манере потребовал от командующего ДКФ объяснений. Вероятно, лишь теперь Василий Константинович почувствовал, насколько навредила ему излишняя самостоятельность и объективность в оценках. Он давно уже не заблуждался насчет Ворошилова, еще в 1932 г. как-то сказал жене: «Если б не Главный хозяин, Клим бы не в ковше, а в ложке воды утопил меня»[171]. Теперь приходилось объясняться с не менее зловещей фигурой — Львом Мехлисом, оставшимся в истории с репутацией инквизитора Красной армии.
28 июля вечером, как сообщал в Москву заместитель наркома обороны, у него с Блюхером состоялся разговор, и тот признал ошибочность занятой им позиции. На следующий день, вероятно, не без подсказки Мехлиса, маршал направил в Москву шифртелеграмму, в которой причину совершенной им «политической ошибки» объяснил особой подозрительностью к 59-му погранотряду, поскольку на его участке перешел границу Г.С. Люшков, а также необходимостью после заявления, сделанного наркомом иностранных дел М.М. Литвиновым, действовать с особой осторожностью, чтобы избежать какого бы то ни было повода для военной провокации со стороны японской армии. Заканчивалась телеграмма Блюхера заверением, что в его действиях не было и мысли оставить японцам или не защищать от них высоту Заозерная. Блюхер признавал своей «бесспорной ошибкой» также тот факт, что он оставил военный совет фронта в неведении относительно своих умозаключений и действий и тем более не доложил о них Мехлису, «чего в будущем повторено не будет».
Однако с покаяниями, судя по всему, маршал опоздал. Замнаркома, начальник Политуправления РККА уже выработал о нем свое категорическое мнение. 29 июля он направил Сталину и Ворошилову обстоятельную телеграмму, расценив линию поведения командующего фронтом как двурушничество: «1. Позиция Блюхера более чем странная, льющая воду на мельницу японцев. 2. Блюхер ведет себя двойственно. Такую же двойственную позицию он занимает и по ряду других важных вопросов. Порой трудно отличить, когда перед тобою выступает командующий или человек в маске. 3. Блюхер в своих требованиях оставить окопы и проволочные заграждения по сути готов отдать высоту японцам. 4. Требование наказать стрелявшего в нарушителя-японца ни на чем не основано. Линия Блюхера может лишь дезориентировать погранохрану, снизить ее бдительность в борьбе за нерушимость наших границ. 5. Позицию Блюхера в данном вопросе связываю с его общей линией как командующего. Любое указание наркома воспринимает болезненно… Блюхер сам не организует работу штаба и частей, обезличивает людей и лишает каких бы то ни было прав своих ближайших помощников»[172].
«Действия Блюхера односторонни и поверхностны… Оставшись на позиции необходимости спуска нашего наряда на скаты высоты в нашу сторону, идет фактически на уступку гребня высоты японцам… Он по меньшей мере лжец, обманывающий партию и правительство и боящийся… личного разоблачения, если не больше», — в тот же день доносил в Москву и Фриновский.
Вероятно, что после таких обвинений политического характера Василия Константиновича уже ничто не могло спасти. Небольшой шанс изменить ситуацию в свою пользу оставляли удачные действия Блюхера как военачальника. Сталин хорошо знал цену политическим ярлыкам и принимал их во внимание только тогда, когда считал нужным. К сожалению, полководец оказался не на высоте, руководя боевыми действиями на Хасане. Эту операцию, несмотря даже на ее ограниченный характер, Блюхер, по авторитетной оценке маршала И.С. Конева, провалил[173].
Правда, писатель К.М. Симонов, который беседовал с Коневым, вполне правомерно возразил, что человека с головой, положенной под топор, трудно судить за неудачное проведение операции. От ощущения обреченности проистекали, к слову, и тяжелое моральное состояние, и пьянство, которые Конев отметил в Блюхере.
Во власти этого порока маршал находился и ранее. По словам генерала армии А.В. Хрулева, Блюхер утверждал, что употребление большого количества спиртных напитков позволяется снять страдания от мучившего его заболевания — экземы кожи. Так или иначе, но еще в начале 1937 г. начальник политуправления ОКДВА армейский комиссар 2-го ранга Л.Н. Аронштам требовал снять его с должности командующего из-за такого пристрастия к горячительному.
Но Сталин, обычно порицавший этот порок, в данном случае допускал снисходительность. Выступая 2 июня 1937 г. на Военном совете при наркоме обороны, он всячески защищал Василия Константиновича: «.. И вот начинается кампания, очень серьезная кампания. Хотят Блюхера снять… Агитацию ведет Гамарник, ведет Аронштам. Так они ловко ведут, что подняли почти все окружение Блюхера против него. Более того, они убедили руководящий состав военного центра, что надо снять. Почему, спрашивается, объясните, в чем дело? Вот он выпивает. Ну, хорошо. Ну, еще что? Вот он рано утром не встает, не ходит по войскам. Еще что? Устарел, новых методов работы не понимает. Ну, сегодня не понимает, завтра поймет, опыт старого бойца не пропадает. Посмотрите, ЦК встает перед фактом всякой гадости, которую говорят о Блюхере. Путна бомбардирует. Аронштам бомбардирует нас в Москве, бомбардирует Гамарник. Наконец, созываем совещание. Когда он приезжает, видимся с ним. Мужик, как мужик, неплохой…»[174]
Вот это — кадровая политика, вот это — критерии оценки! Хотя такая снисходительность проявлялась наверняка с дальним прицелом, чтобы противопоставить одних руководящих лиц в Вооруженных Силах другим.
ХАСАН
Две недели, в течение которых длился локальный конфликт на Хасане, стали для Василия Константиновича одними из самых тяжелых в его насыщенной испытаниями боевой биографии.
К моменту нападения 29 июля 1938 г. японцы сконцентрировали у границы группировку, насчитывавшую более 38 тыс. человек и состоявшую из несколько пехотных и кавалерийских соединений, трех пулеметных батальонов, танковых, тяжелоартиллерийских и зенитных частей, ее поддерживали с воздуха 70 самолетов. На островах на р. Тумень-Ула они оборудовали огневые позиции артиллерии. Легкую артиллерию и пулеметы установили на высоте Богомольной в 1 км от Заозерной.
С нашей же стороны к границе были переброшены всего две роты Посьетского погранотряда и 119-го стрелкового полка 40-й стрелковой дивизии. Как говорится, почувствуйте разницу. «После же официальных притязаний Японии на этот небольшой участок советской земли, — по свидетельству маршала М.В. Захарова, — дальнейшие меры, направленные на укрепление высот у озера Хасан, не предпринимались»[175].
В самом деле, не предпринимались, последний запрет на наращивание сил поступил от наркома обороны, как мы помним, в телеграмме от 26 июля. Но почему? Выскажем свое не претендующее на оригинальность мнение: Сталин провоцировал японцев на конфликт, дабы преподать им урок. Это прослеживалось в мерах дипломатического характера, о чем шла речь выше, эта линия явна и в мерах военного характера. Знай японцы, что против них сконцентрирована соразмерная группировка советских войск, они могли бы на конфликт и не решиться.