Юрий Рубцов – Сталинские маршалы в жерновах политики (страница 34)
Проанализировав по указанию наркома предложения Тухачевского, начальник Штаба РККА Шапошников сделал вывод, что их реализация непосильна с точки зрения финансовых затрат. Крайне недолюбливавший «умника» Ворошилов направил доклад командующего Л ВО Сталину с припиской: «Тухачевский хочет быть оригинальным и… «радикальным». Плохо, что в КА есть порода людей, которая этот «радикализм» принимает за чистую монету. Очень прошу прочесть оба доклада и сказать мне свое мнение».
«Я думаю, — был ответ, — что «план» т. Тух-го является результатом модного увлечения «левой» фразой, результатом увлечения бумажным, канцелярским максимализмом… «Осуществить» такой «план» — значит наверняка загубить и хозяйство страны и армию. Это было бы хуже всякой контрреволюции».
Знакомя Тухачевского со сталинской оценкой, Ворошилов с большим удовлетворением добавлял: «Она не очень лестна, но, по моему глубокому убеждению, совершенно правильна и Вами заслужена. Я полностью присоединяюсь к мнению т. Сталина»[130].
Однако поражение Тухачевского оказалось временным. Возвратившийся в 1931 г. в Москву, он сумел в личной беседе со Сталиным увлечь его своими планами и получил карт-бланш на развертывание 150 стрелковых дивизий. Больше того, вождь признал, что его прежняя оценка планов Михаила Николаевича «была слишком резкой, а выводы моего письма — не во всем правильными».
Окрыленный такой мощной поддержкой, Тухачевский, ставший заместителем наркома, при любой возможности давал Ворошилову понять, что тот не способен мыслить по-современному, перспективно. Их отношения настолько обострились, что переросли в открытые стычки. 1 мая 1936 г., когда после военного парада члены Политбюро и высший командный состав по традиции собрались на квартире Ворошилова выпить за будущие успехи, вспыхнула ссора. По словам Климента Ефремовича, «Тухачевский бросил обвинение мне и Буденному, в присутствии тт. Сталина, Молотова и многих других, в том, что я якобы группирую вокруг себя небольшую кучку людей, с ними веду, направляю всю политику и т. д. Тов. Сталин тогда же сказал, что надо перестать препираться частным образом, нужно устроить заседание Политбюро и на заседании подробно разобрать, в чем тут дело. И вот на этом заседании мы разбирали все эти вопросы и опять-таки пришли к прежнему результату». Несмотря на то что Тухачевский отказался от своих обвинений, «группа Якира и Уборевича на заседании вела себя в отношении меня довольно агрессивно. Уборевич еще молчал, а Гамарник и Якир вели себя в отношении меня очень скверно»[131].
Мы цитируем выступление Ворошилова на заседании Военного совета при наркоме обороны СССР, прошедшем в Кремле с участием членов Политбюро ЦК ВКП(б) с 1 по 4 июня 1937 г. То заседание было особенным — рассматривался вопрос о «военнофашистском заговоре». И нарком не упустил возможности прямо указать на своих оппонентов, дать понять, что раз уж против него выступали заговорщики, значит, его позиция была единственно правильной.
Но в мае 1936 г. судебный процесс над «заговорщиками» был еще впереди, мысль о нем, возможно, пока не посетила даже голову Сталина. И уже тем более Тухачевский не знал, не гадал, что ждало его.
Была у Михаила Николаевича профессиональная страсть — военная наука. Его руке принадлежат более 120 работ по различным проблемам стратегии, оперативного искусства, тактики, обучения и воспитания войск, военной истории. Пристальное внимание он уделял прогнозированию характера будущей войны, разработке военной доктрины государства. Горячо, правда, не всегда корректно полемизировал по этим вопросам с коллегами, тем же А.А. Свечиным. Вместе с другими учеными внес вклад в теорию глубокой наступательной операции и боя — одно из наивысших достижений советской военной мысли довоенных времен.
Как заместитель наркома обороны и начальник вооружений Красной армии он много занимался оснащением войск современным оружием. Еще и сегодня звучат подчас отголоски обвинений 1930-х гг., будто Тухачевский в этой роли только «вредил». Да, определенные просчеты у него в военно-технической области были. Но нельзя забывать, что именно в его бытность начальником вооружений РККА конструктором М.И. Кошкиным создана знаменитая «тридцать четверка» — лучший средний танк Второй мировой войны Т-34. Тухачевский поддержал инженера П.К. Ощепкова — изобретателя установки для радиообнаружения самолетов. У маршала нашли горячую поддержку инициаторы работ с ракетной техникой, включая С.П. Королева. При нем началась разработка системы дозаправки самолетов в воздухе, что было огромным «заглядом» в будущее. Научная общественность подобные усилия оценивала по достоинству: в ноябре 1936 г. в Военно-воздушной академии РККА имени Н.Е. Жуковского была учреждена премия имени Тухачевского «за выдающуюся научно-исследовательскую работу в любой области техники, дающую решение новых научно-технических проблем».
К сожалению, вся эта работа, как и другие усилия маршала по созданию в СССР современной армии, оборвалась в одночасье.
14 августа 1936 г. органами НКВД был арестован заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа В.М. Примаков. Через неделю за решетку попал находившийся в Москве В.К. Путна, военный атташе при полпредстве СССР в Великобритании. Обоим было предъявлено обвинение в участии в «боевой группе троцкистско-зиновьевской контрреволюционной организации». На фоне начавшегося 19 августа процесса по делу о так называемом «антисоветском объединенном троцкистско-зиновьевском центре», по которому к суду привлекались такие крупные в прошлом политические фигуры, как Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев, И.Н. Смирнов и другие, арест двух военных не самой крупной величины прошел почти незамеченным. А между тем в застенках НКВД зарождалась одна из крупнейших провокаций сталинской клики — фабрикация «антисоветской троцкистской военной организации».
Долгое время и Примаков, и Путна не давали показаний на своих коллег-военачальников, хотя таких показаний от них домогались. Однако после печально знаменитого февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. давление со стороны следствия на них резко усилилось. Бывший заместитель министра госбезопасности СССР Н.Н. Селивановский 10 декабря 1962 г. сообщил в ЦК КПСС: «В апреле 1937 года дела Путны и Примакова были переданы Авсеевичу. Зверскими, жестокими методами допроса Авсеевич принудил Примакова и Путну дать показания на Тухачевского, Якира и Фельдмана. Эти показания… послужили основанием для ареста в мае 1937 года Тухачевского, Якира, Фельдмана и других крупных военных работников».
В архиве Сталина сохранилось несколько заявлений Примакова, из которых следует, что вождь лично участвовал в допросе арестованного, давил на него: «В течение 9 месяцев я запирался перед следствием по делу о троцкистской конгрреволюционной организации. В этом запирательстве дошел до такой наглости, что даже на Политбюро перед товарищем Сталиным продолжал запираться и всячески уменьшать свою вину. Товарищ Сталин правильно сказал, что «Примаков — трус, запираться в таком деле — это трусость»[132].
Уступая домогательствам следствия и давлению Сталина, Виталий Маркович оговорил не только себя, но и других военачальников. 21 мая 1937 г. органы НКВД сумели получить от него «собственноручные показания» о том, что во главе заговора стоит Тухачевский, который якобы связан с Троцким. Кроме того, на допросе прозвучали имена еще 40 видных военных деятелей, таких, как Б.М. Шапошников, С.С. Каменев, Я.Б. Гамарник и других. В результате мучительного ночного допроса тюремщикам удалось выбить и из Путны показания на Тухачевского и других крупных военных, уличающие их в участии в «военной антисоветской троцкистской организации».
«Показания» относительно преступных связей Тухачевского, а также командующего войсками Белорусского военного округа И.П. Уборевича, начальника Военной академии им. Фрунзе А.И. Корка, командующего войсками Ленинградского военного округа Б.М. Шапошникова, председателя Осоавиахима Р.П. Эйдема-на и других были получены в двадцатых числах апреля 1937 г. также от бывшего начальника Особого отдела НКВД СССР М.И. Гая и бывшего заместителя наркома внутренних дел СССР Г.Е. Прокофьева, к тому времени арестованных. Правда, они носили общий характер и противоречили друг другу, однако следователей это не смутило. НКВД приступил к реализации поистине дьявольского плана — фабрикации масштабного заговора в Красной армии.
Как показывал сотрудник НКВД тех лет А.П. Радзивиловский, в одной из бесед с ним заместитель наркома М.П. Фриновский поинтересовался, проходят ли у него по материалам какие-либо крупные военные работники. «Когда я сообщил Фриновскому о ряде военных из Московского военного округа, содержащихся под стражей в УНКВД, — сообщал Радзивиловский, — он мне сказал о том, что первоочередная задача, в выполнении которой, видимо, и мне придется принять участие — это развернуть картину о большом и глубоком заговоре в Красной армии. Из того, что мне тогда говорил Фриновский, я ясно понял, что речь идет о подготовке раздутого военного заговора в стране, с раскрытием которого были бы ясны огромная роль и заслуга Ежова и Фриновского перед лицом ЦК. Как известно, это им удалось…»[133]