Юрий Розин – Шеф Хаоса. Книга 1 (страница 9)

В коридоре загремели шаги. Быстрые, тяжелые, несколько пар. Дверь распахнулась, в палату влетел Игорь Семенович, за ним — две медсестры. Врач, запыхавшийся, с взлохмаченными седыми волосами, в расстегнутом халате, метнулся к койке, на ходу бросая взгляд на меня.

— Что вы сделали? — голос его был резкий и требовательный.

Я развел руками, пожал плечами.

— Ничего. Стоял за ширмой, как вы просили. Потом он просто начал трястись.

Врач не поверил. Это читалось в глазах, и в том, как он сжал челюсти до выступивших желваков. Но спорить не стал, а развернулся к койке.

Я смотрел, как они суетятся. Медсестры поправляли капельницы, щупали пульс, меряли давление. Одна прижимала фонендоскоп к груди Витьки, вторая вглядывалась в экран кардиомонитора. Игорь Семенович светил фонариком в зрачки, слушал дыхание, что-то бормотал под нос.

— Давление сто на шестьдесят, пульс восемьдесят, сатурация девяносто шесть, — выпалила одна из медсестер, не отрывая глаз от прибора.

— Рефлексы в норме, зрачки реагируют, — добавила вторая, откладывая фонарик.

— Температура тридцать шесть и шесть, — сказала первая, глянув на градусник.

Игорь Семенович выпрямился, уставился на Витьку. Тот лежал, уже не трясясь, дышал ровно, глубоко. Грудь поднималась и опускалась спокойно, без хрипов. Глаза открылись — сначала мутные, непонимающие, потом сфокусировались на враче.

— Где я? — голос брата был хриплый, простуженный, но живой.

— В больнице, — сухо произнес врач. — Вы были в коме. А сейчас…

Он замолчал, глядя на Витькино лицо. На чистое, без фиолетовых узоров, почти нормальное лицо. Только синяки под глазами — следы бессонницы, а не болезни. Потом врач перевел взгляд на меня.

Я стоял в углу, руки в карманах, лицо — кирпичом. Внутри все пело, но снаружи ни мускул не дрогнул.

Врач открыл рот, закрыл, снова открыл. Видно было, что внутри у него все кипит — от непонимания, от злости, от того, что он, опытный специалист, не мог объяснить происходящее. Руки его мелко дрожали, он сжал их в кулаки.

— Выйдите, — сказал он мне. Жестко, приказным тоном.

Я кивнул, сделал шаг к двери, остановился.

— Я подожду снаружи, — сказал спокойно. — Но если вы не найдете никаких плохих симптомов, то хочу забрать брата домой. Нам нужно обсудить кое-что важное.

Последние слова я выделил интонацией и перевел взгляд на Витьку. Тот смотрел на меня — удивленно, непонимающе, но уже с какой-то искрой узнавания в глазах. Он шевельнул губами, будто хотел что-то спросить, но не решился.

— Идите, — повторил врач. Уже тише.

Я вышел.

В коридоре пахло лекарствами и хлоркой, где-то далеко гремели посудой, разговаривали санитарки. Я сел на пластиковый стул у стены, вытянул ноги, закрыл глаза. Сил не было совсем — тело ломило и хотелось спать так, что веки слипались сами собой.

Мимо ходили медсестры, редкие пациенты в халатах, санитарки с тележками. Кто-то спросил, не нужно ли воды, я отказался. Время тянулось бесконечно.

Час. Полтора. Два…

Я задремал пару раз, но каждый раз дергался от каких-то посторонних звуков. Мысли путались, перед глазами плыли картинки — лес, снег, карандаши, взрывающиеся в воздухе, алый свет Орба. Я мотал головой, прогоняя видения.

Где-то на втором часу дверь палаты открылась, вышел Игорь Семенович. Увидел меня, подошел, немного подумав, сел рядом. Вид у него был еще более уставший, чем два часа назад — глаза красные, под ними мешки, халат мятый.

— Сергей, — начал он. — Что вы сделали?

— Я не понимаю, о чем вы, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Не надо. — Он махнул рукой. — Я видел вашего брата. У него были симптомы, которых нет ни в одном медицинском справочнике. Кожные покровы с фиолетовым оттенком, отечность внутренних органов по данным УЗИ, критическое угнетение ЦНС. Прогноз — летальный в течение трех суток. Сейчас он сидит на койке, пьет чай и интересуется, когда его выпишут. Все показатели в норме.

— Может, просто повезло? Или это — медицинское чудо?

Врач смотрел на меня долго, изучающе. Я выдержал взгляд, не отвел глаз.

— Знаете, — сказал он тихо. — Я за сорок лет работы видел всякое. Чудесные исцеления, спонтанные ремиссии, ошибки диагностики. Но такого — никогда. Я не знаю, что вы сделали. И, честно говоря, не хочу знать.

Он вздохнул, покачал головой.

— Идите. Забирайте своего брата. Но если что-то изменится — вы в курсе, где нас искать, — добавил он.

— Спасибо, — сказал я искренне.

Он развернулся и ушел, не прощаясь. Шаркающая походка, сгорбленная спина — он выглядел старым и уставшим.

Я поднялся, вошел в палату. Витька сидел на койке, одеваясь. Пока завязывал берцы, вошла медсестра, поставила в угол рюкзак, почти такой же, как тот, с которым я лазил в аномалию, только не зеленый, а серый.

Я хмыкнул. Это были отцовские подарки нам на Новый Год. И судя по виду витькиного, несравнимо более потрепанного и в нескольких местах даже явно зашивавшегося, он этим подарком очень дорожил.

Вид у него самого был помятый, но здоровый. Опухоль сошла полностью, синяки побледнели до легкой желтизны, фиолетовых узоров не было. Только глаза чуть красные — то ли от недосыпа, то ли от пережитого.

Медсестра протянула ему бумаги, он расписался, забрал вещи. Поднялся, прошел мимо меня к двери, даже не взглянув. Плечи напряжены, спина прямая — уходить собрался, как будто меня нет.

Я догнал его в коридоре, взял под локоть. Жестко, с нажимом, пальцы впились в руку выше локтя.

— Ты сейчас поедешь со мной, — заявил я.

Витька дернулся, вырывая руку. Силы у него всегда было много.

— Отвали, Серега, — зло ответил он. — Я сам разберусь. Ты даже не представляешь, что происходит. Не лезь в это.

— Я уже влез. — Я схватил его еще раз, развернул его к себе, посмотрел в глаза. Злость поднималась изнутри, горячая, как-то пламя, что теперь текло по моим венам. — Твои дружки уже угрожали спалить «Семнадцать вкусов». Вчера у больницы. Сказали, если я им не помогу найти какую-то твою вещь, ресторан сгорит. Так что мне поздно отваливать.

Витька замер. В глазах мелькнуло удивление, потом страх, потом вина. Он сглотнул, дернул кадыком.

— Они… — начал он и осекся.

— Да. Они. — Я не отпускал локоть. — И еще, Вить. Ты правда думаешь, что сам вылечился? От болезни, которая отправила тебя в кому и поставила в тупик всех врачей? Которой ты заболел, потому что полез в странную зону с аномалиями как у Стругацких и вытащил оттуда какую-то хрень?

Он смотрел на меня долго. Взгляд метался по лицу, искал ответы.

— Откуда ты… — начал он и осекся. Голос сорвался.

— Потом. — Я отпустил локоть. — Сначала едем. Поговорим дома. Спокойно, без свидетелей.

Витька помялся, глянул в сторону выхода, где светилась табличка «Выход», потом на меня.

— Ладно, — сказал он наконец. Тихо, без прежней агрессии. — Поехали.

Я кивнул и пошел к лифту. Сзади зашаркали его шаги.

Мы вышли из больницы и молча двинулись к метро. Витька шел рядом, смотрел под ноги, руки в карманах куртки. Я тоже молчал.

В голове крутилось все, что я хотел ему сказать за эти пять лет. За то, что сбежал, когда родители умирали. За то, что не приехал на похороны — даже не позвонил, не написал, не объяснился. За то, что объявился только сейчас, притащив на хвосте ворох проблем. Слова толкались в горле, просились наружу, жгли язык.

Я сжимал зубы и молчал.

Потому что сейчас было не время. Потому что через неделю начнется Век Крови, и личные счеты придется отложить, засунуть глубоко подальше и забыть до лучших времен. Потому что Витька — единственный, кто остался рядом, и его сила, опыт и умение драться могут стать решающими, когда магия полноценно вырвется наружу и мир полетит в тартарары.

Злоба никуда не делась. Она сидела внутри, грызла изнутри, скреблась когтями, но я заставлял себя думать о другом. О периметрах аномалий. О Кровавых Орбах. О том, что бандиты с «Гелендвагена» не простят долгов и придут за ответом уже не через три дня, а сразу когда узнают, что Витька очнулся.

Мы спустились в метро, сели в вагон. Народу было мало — середина дня, будни, все на работе. Витька уставился в окно на мелькающие стены тоннеля, на редкие огни станций. Я смотрел на его отражение в стекле.

Бородатый, лохматый, с глубоко посаженными глазами. Он за эти годы заматерел и посуровел. Интересно, осталось ли в нем что-то от того парня, что учил меня драться во дворе и сбегал из дома на ночные мотогонки?

Поезд тащился медленно. Станция за станцией. Мы вышли на Семеновской, прошли через дворы к ресторану. Под ногами хрустел лед, ветер задувал под куртку, но я почти не чувствовал холода — слишком много всего навалилось.

«Семнадцать вкусов весны» встретил нас темными окнами и закрытой дверью. У входа, заглядывая в окна и прикладывая ладони козырьком к стеклу, стояли двое. Мужчина и женщина, лет сорока, одеты прилично — он в пальто, она в пуховике с меховым воротником.

Я узнал их сразу — постоянные гости, приходили пару раз в месяц, заказывали столик у окна. Он — любитель фирменных котлет с картофельным пюре, она — всегда брала ризотто с белыми грибами и просила добавки сыра.

Я убрал ключи в карман, подошел.