Юрий Розин – Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (страница 7)
— И вы?
— Я взял время подумать. — Он понизил голос. — Только вот что: они не одни ходят. К Свечниковым приходили, к пекарю, к вдове Ильиной. По всей нашей стороне улицы. Бумаги вроде все на разных людей, а повадка одна. И знаете, что странно? Им явно все равно, что покупать. Пекарню, галантерею, жилой дом. Будто не дома им нужны вовсе.
Я поблагодарил его и продал амулет со скидкой. Вечером, когда я подошел к окну: у дома напротив, у того самого, галантерейного, двое в партикулярном как раз мерили шагами фасад, и третий записывал за ними в книжечку.
«Пока не знаю, родная».
Догадок у меня было несколько, и все крайне плохие, но догадка не знание, а пугать своих я не собирался раньше времени.
Так что пока я просто стоял у окна и смотрел, как через улицу, от галантерейного дома, отъезжает телега с вещами: Осип Маркович времени на «подумать» потратил немного. Поравнявшись с моей витриной, он придержал лошадь и поклонился мне с телеги.
Вечер начинался как все последние вечера этой осады: я сидел в мастерской над чужим браслетом, ребро ныло, но я уже привык, как и мои домашние, а Лавка вполголоса вела мне вечернюю сводку.
После проулка такая вот перекличка стала у нас ритуалом. Я быстро привык к этим сводкам, как привыкают к тиканью часов, и, похоже, напрасно привык.
Я отложил браслет.
Дальше все происходило в двух местах разом: на Садовой и у меня в ушах.
Я стоял посреди мастерской, вцепившись в верстак. До Садовой было двадцать минут самым быстрым извозчиком. Я не мог ничего: только слушать.
Она кричала. Мне казалось, что даже отсюда, через брошь, было слышно, как она кричала, и билась так, что двое взрослых мужчин не могли запихнуть ее в экипаж вторую… третью… четвертую секунду. А я стоял у верстака и считал их вместе с ней.
Чем стал Сема после поглощения жизненной силы и освоения управления ей я знал очень условно и, хотя ничего не видел своими глазами, Лавка более чем красочно передала.
Хруст. Короткий мужской вой. Удар о мостовую, тяжелый, как падение шкафа. Снова хруст, уже другой: дерево дубинки сломалось вместе с рукой, которая ее держала.
Я услышал. И только тогда заметил, что все это время не дышал: ребро напомнило.
Дальше Лавка вела репортаж уже спокойнее, с мстительным удовольствием комментатора. Народ сбегался на крик. Сема сидел на одном из лежачих: в самом прямом смысле, всем весом.
Варя, которую трясло, распоряжалась: этого держите, за стражей бегите, вот вы, да, вы, чего стоите. Голос ее срывался, но команды выходили ясные.
Стража забрала обоих. Молодой урядник записывал за Варей, и Лавка пересказывала мне их разговор дословно.
«Стало быть, схватили и тащили. А вы?»
«А я орала и не давала себя схватить».
«Так и запишем: оказала сопротивление… А этот, который их… э-э…»
«Семен, — сказала Варя. — Семен Федотов».
При задержанных нашлись заряженные дубинки, глушащий амулет поновее того, что был в проулке, и два боевых жилета, похожих на тот, что Жаров выдавал мне для дела с собакой-монстром у Залесского. Было очевидно, что у шпаны подобного быть не может.
Домой их привел не извозчик: пришли пешком, вдвоем, сквозь весь вечерний город, и я не стал спрашивать почему.
Варя переступила порог, сделала два шага и остановилась. Держалась она до этого момента, но, когда увидела меня, ее прорвало. Она бросилась мне на грудь, плача, и я мог лишь обнять ее, походя отметив, что синяки на запястьях уже начали наливаться краской, что рукав был порван по шву, что на пальце сорван ноготь.
Я обнял ее так осторожно, как позволяло ребро, и так крепко, как было нужно. Сема за ее спиной стащил шапку и вытер ею лицо, хотя на улице дождя не было.
— Все, — сказал я ей в макушку. — Все. Ты дома.
— Я им дверцу не дала закрыть, — сообщила она мне в плечо, всхлипнув. — Ладушка сказала держаться, я и держалась.
— Я слышал. Ты молодец. Ты умница.
Ася уже несла воду и мазь от синяков, на ходу распорядившись Азалии про горячий чай с чем покрепче, у Семы было лицо человека, которого лучше сегодня ни о чем не спрашивать, и только Лавка сказала то, о чем молчали все:
Когда Варю отпоили, я сел напротив нее и сказал то, что решил еще у верстака, между «хватают» и «Сема здесь»:
— Переезжай ко мне. К нам. Сегодня.
— Хорошо, — сказала Варя.
— Вот так просто? — не поверил я. — Я речь готовил.
— Речь можешь оставить себе.
И только потом, шепотом, добавила:
— Я боялась, ты никогда не позовешь.
Спали мы в ту ночь плохо. Варя лежала рядом, на моем плече, и я по дыханию слышал, что она не спит. Я понимал, что сейчас не могу уже ничего сказать или сделать, что сейчас должен просто быть рядом и обнимать ее крепко-крепко, но, похоже, собеседница для нее все-таки нашлась.
Часа в два она заговорила вслух, вполголоса, глядя в потолок.
— Ладушка. А ты меня с самого начала слышишь? Ну, вот так, всегда?
Пауза. Ответа я не слышал: Лавка говорила ей одной.
— А почему тогда молчала, пока я… А. Ну да. Логично.
Пауза.
— Слушай, а тебе не скучно ночью? Все спят, а ты?
Пауза, долгая.
— Ничего себе. Каждую ночь? А я думала, ты тоже как-то… отключаешься.
Пауза.
— Тогда я буду иногда с тобой разговаривать. По ночам. Хочешь?
Пауза, и Варя тихо засмеялась чему-то, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить меня. Я честно закрыл глаза.
— Да ладно?.. И он ничего не заметил?
Пауза.
— А Сема знает, что ты его коржи ночью… А. Ну, значит, теперь знаю я. Страшная ты женщина, Ладушка.
Пауза.
— Комнату? Мне? Погоди, а зачем мне комната, я же теперь… — Варя запнулась и, по-моему, покраснела: в темноте не видно, но пауза была краснеющая. — Ну, на всякий случай пусть будет.
Пауза.