Юрий Розин – Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (страница 2)
— Достаточно.
— Я своим горничным плачу по тридцать тысяч в месяц, — доверительно сообщил Навский. — И они у меня не работают, а служат. Чувствуешь разницу? Хочешь, устрою?
— Варвара Дмитриевна — моя девушка, — повторил я с небольшим нажимом. — Прошу помнить об этом до конца ужина.
— Девушка? — Навский перевел взгляд с нее на меня и обратно, будто не услышал с первого раза. — Ладно. — И тут же, без перехода, повернулся к Асе, ставившей на стол сыры: — А ты, выходит, свободная. Продавщица? С такими… глазами, — он сально усмехнулся, — за прилавком пропадать расточительство. Поехали в столицу. Одену тебя как княжну, у меня и не такие приживались.
— Спасибо, — ровно сказала Ася. — Мне и здесь хорошо.
— Смотри, какая гордая, — восхитился Навский.
— Провинциальная гордость, — уронил Устюгов в пространство. — Ничего не стоит.
— Ты подумай, — не отставал Навский. — Предложение до утра действует. Мы в гостинице «Легат» сняли целый этаж. Спросишь Навского, тебя проводят.
— Я запомнила, — сказала Ася. — Спрашивать не стану.
Навский поморгал, соображая, обидели его или нет, и решил, что нет.
Ася коротко кивнула в пустоту. Потом поймала и мой взгляд и выдохнула через нос. Забрав пустое блюдо, она отошла к буфету. Сема внес новые горячие тарталетки. Навский, не поворачивая к нему головы, щелкнул пальцами:
— Эй. Вина.
Сема налил. Пальцы его на горлышке бутылки побелели, но ни капли не упало мимо. За весь вечер ни один из парочки не посмотрел в его сторону и не назвал его по имени: по их мнению, похоже, блюда возникали на столе сами собой.
Тарталетки Навский смел в четыре приема и потянулся к сырам. Устюгов к тарталеткам не притронулся вовсе.
— Твой повар подает справа, — заметил Устюгов, ни к кому не обращаясь. — Это в Грозове считается приличным?
— Это считается приличным у меня дома, — ответил я. — И Сема не мой повар.
Он поправил перчатку и промолчал.
Сыр Устюгов взял с общего блюда двумя зубцами вилки. Поднес к глазам и вернул на место.
— Столичный?
— Местный. С фермы под Ольховкой.
— Заметно.
«Не скажу».
К сырам Навский допил вторую бутылку и сделался громче: голос его теперь занимал столовую целиком, и даже Устюгов начал морщиться. Потом ему стало скучно. Нога заходила под столом, пальцы забарабанили по скатерти.
Не выдержав, он поднялся из-за стола размяться и прошелся вдоль буфета. Взял фарфоровую сахарницу и заглянул под крышку. Поставил он ее на самый край полки, затем подергал нижнюю дверцу: дверца не далась.
Проходя мимо, Ася молча отодвинула сахарницу от края. На обратном пути он мимоходом глянул на свое отражение в стекле буфета и поправил ворот.
«Нельзя».
«Потерпи, родная. Недолго осталось».
— В столице, я слышала, поставили новую оперу, — начала Варя, когда пауза сделалась совсем нехорошей. — «Полынь», кажется…
— Провальная постановка, — сказал Устюгов. — Я ушел после первого акта.
— А я после буфета! — захохотал Навский.
Смеялся он один, но ему явно было все равно. Варя тихо положила салфетку рядом с тарелкой. Я накрыл ее руку своей: пальцы у нее были ледяные.
— Все хорошо, — шепнул я. — Уже скоро.
При каждой выходке Навского Устюгов смотрел не на него, а на нас: кто вспыхнет, кто смолчит. Наблюдение занимало его заметно больше еды.
— Свечи оплывают на скатерть, — сообщил он в пространство, проследив мой взгляд. — В приличных домах ставят манжеты.
— Учтем, — сказала Ася.
— Что привело вас в Грозов, господа? — спросил я. — Кроме желания посмотреть на меня.
Пауза снова вышла длинной. Устюгов провел пальцем по ножке бокала.
— Когда будет что сказать, тебе скажут.
— За столом о делах не говорят, — поддержал Навский и отправил тарталетку в рот целиком. — Даже за таким.
— Тогда не о делах, — согласился я. — Насколько я знаю, ваши отцы между собой не ладили. Что же свело сыновей?
Навский перестал жевать и посмотрел на Устюгова, который неторопливо промокнул губы салфеткой.
— Не твоя забота, — сказал он.
— Наливай лучше, — Навский подвинул свой бокал Асе. — Чего это наливать перестали?
Варя больше не пыталась как-то помочь. Она сложила руки на коленях и до самого десерта поднимала глаза только на меня. Один раз, поймав мой взгляд, она беззвучно, одними губами, выговорила: «Терплю». Я так же беззвучно ответил: «Спасибо».
Сема унес тарелки, и из кухни скоро донесся ровный, размеренный стук ножа: он, кажется, просто стучал им по доске, выпуская пар.
«Нет».
«Лада. Терпим. Они уедут, а осадок останется».
Я и сам чувствовал, что терпение, которого мне обычно хватает на любой разговор, расходуется нынче непозволительно быстро. Счет за столом шел уже не на блюда, а на выдержку: у Аси она заканчивалась, у Семы закончилась давно и держалась теперь на одном уважении ко мне.
Хуже всего было то, что гости не делали ничего особенного. Для них этот вечер шел обычно, как сотня других вечеров. Ссориться с ними я не собирался: за ними были Грани и влияние. И ударила бы такая ссора не по мне одному. А война с двумя влиятельными родами мне сейчас не нужна. Я просто хотел поскорее избавиться от этой проблемы.
Оставалось досидеть до конца и выпроводить обоих с миром.
Часы в зале внизу пробили десять. Сема пришел из кухни с широким блюдом под крышкой, поставил его на край стола и сказал в пространство, ни на кого не глядя:
— Десерт. Меренговый рулет. — И, помолчав, добавил вполголоса, уже только для нас: — Я его для хороших людей пек.
Белая корка глянцево хрустнула под ножом, и на срезе открылся крем с малиной. Даже воздух над столом будто переменился от этой красоты. Сема разложил куски по тарелкам и сел на свое место, глядя строго перед собой.
Устюгов отделил вилкой ровный кубик, прожевал и помолчал. Потом отделил второй.
— Съедобно, — произнес он наконец. — Не ожидал.
Впервые за вечер он доел все, что лежало у него на тарелке.
Навский проглотил половину своего куска разом и зажмурился.