Юрий Розин – Демон Жадности. Книги 6 (страница 4)

— … и вся ментальная энергия, вся сила воли, что вы ежедневно растрачиваете на бессмысленную погоню за новым платьем, на пустые дискуссии о сортах вина, на бесконечный выбор яств для своего стола — вся она безвозвратно уходит в песок. Она не возвращается к вам, не накапливается. Она лишь опустошает ваш внутренний резервуар, оставляя после себя лишь тягу к еще большему, создавая вечный, неутолимый голод души, который невозможно насытить никакими мирскими благами.

Я почти физически ощутил, как что-то щелкает в глубине сознания. Внезапно, с кристальной, почти пугающей ясностью, я представил Шарону де Барканар. Ее сокрушительную силу, ее абсолютную власть, ее уровень Эпоса, который она носила как вторую кожу и которого добилась благодаря Маске, пусть и копии. И я подумал о том, сколько ментального времени, сколько нервной энергии и сил я ежедневно, ежечасно тратил на обслуживание своей Маски. На поиск золота, на сложные подсчеты оставшегося ресурса, на постоянный, изматывающий, фоновый страх перед неминуемым концом, который висел надо мной дамокловым мечом. Вся моя жизнь, все мои мысли и помыслы уже много месяцев по сути крутились вокруг одной-единственной цели — накормить ненасытного Золотого Демона. Это и был мой собственный «вечный голод». И он был куда более изнурительным и поглощающим, чем любая добровольная аскеза.

А что, если… что если эти фанатики в своем фанатизме не совсем сумасшедшие? Что если их путь — это не просто слепая вера, а некий альтернативный, извращенный, но все же метод управления ключевым ресурсом?

Не внешним — золотом, артефактами, — а внутренним? Собственной волей, вниманием, ментальной силой? Если перестать тратить себя на изматывающую погоню за тем, что в итоге все равно превратится в прах… может, эта энергия и правда останется внутри? Сконцентрируется, как вода в резервуаре?

Сама эта мысль была чужеродной, еретической для моего сугубо прагматичного ума, привыкшего к четким материальным расчетам. Но она, как острая заноза, глубоко засела в сознании.

Я смотрел на Инолу, и теперь ее неподвижная, как изваяние, фигура, ее спокойный, лишенный страстей голос вызывали у меня не только привычное раздражение, но и странное, настороженное любопытство, смешанное с отторжением.

А что, если ради обретения той самой настоящей, не зависящей ни от чего силы, ради той самой лучшей, свободной жизни, о которой она с таким пылом говорит, и впрямь стоит отказаться ото всего? От золота, от комфорта, от самой этой вечной, изматывающей гонки по кругу?

Эта мысль висела в моем сознании несколько мгновений, звенящей, обманчиво чистой нотой, сулящей неведомое доселе освобождение. Отказаться от всего бремени. Перестать вести изматывающую борьбу на всех фронтах.

Позволить этой тихой, уверенной силе унести себя в какое-то иное место, где не будет ни вечного голода Маски, ни этого гнетущего страха перед истощением, ни изнурительных, отнимающих все силы расчетов. Просто… тишина и покой.

Сила через полное отречение. Это звучало до примитивного просто. До абсурда логично.

Я с глубоким, почти благоговейным вздохом повернул голову, инстинктивно желая разделить этот миг мнимого прозрения с другими несчастными душами в зале. И мое внезапно просветленное настроение наткнулось на нечто, от чего внутри все резко и неприятно оборвалось, словно я сорвался с обрыва.

Я увидел их лица. Десятки лиц. И на всех — от бледного графа до поседевшего, покрытого шрамами военачальника — было отштамповано одно и то же выражение. Та же блаженная, умиротворенная улыбка, те же широко раскрытые, слегка влажные глаза, безраздельно устремленные на фигуру Инолы.

В них читалась искренность. Полное, безоговорочное внимание. Но сквозь эту пелену проступала пугающая пустота, какая-то стеклянная, неосознанная тупость стадного животного, готового послушно следовать за пастухом куда угодно, даже на убой.

Это был не результат осознанного выбора, не интеллектуальное согласие с доводами. Это было тотальное, гипнотическое поглощение. Стадный инстинкт, возведенный в абсолют и доведенный до совершенства.

Меня будто окатили ведром ледяной воды. Тошнотворная, густая волна отвращения и осознания подкатила к самому горлу. Мои рассуждения о правильности доводов Инолы промелькнули перед высленным взором еще раз и я понял, что это был просто бессвязный, непоследовательный бред.

Это было противно самой природе разума. Мой собственный рассудок, всего секунду назад готовый принять их догму как свое спасение, взбунтовался против этого отупляющего зрелища.

Я резко, почти инстинктивно, отдернул взгляд, уставившись в узкую, темную трещину на мраморном полу рядом со своими коленями. Дыхание на миг перехватило, в груди что-то холодно сжалось.

Что, черт возьми, только что произошло? С чего это я, Мидас, чей цинизм был выкован годами пиратских абордажей, дворцовых интриг и военной рутины, вдруг готов был бросить все и без оглядки последовать за какой-то юной фанатичной девчонкой в белой робе?

Я заставил себя сделать несколько глубоких, максимально незаметных вдохов и выдохов, выравнивая сбившийся пульс. Отбросил все эмоции.

Инола все еще говорила. Ее голос все так же ровным, гипнотическим потоком лился в сознание, заполняя собой все уголки. Но теперь я слушал уже не сами слова и их смысл, а сам звук.

И я ощущал не только вибрации ее голосовых связок. Я чувствовал ту самую тяжелую, вязкую субстанцию — мировую ауру. Она витала в воздухе плотной, невидимой паутиной. Раньше я наивно полагал, что она просто служит усилителем, делая артефакты сильнее, а голос — пронзительнее. Но теперь, мысленно отстранившись, я уловил нечто куда более сложное и опасное.

Она не просто произносила слова. Она вплетала в свою речь мировую ауру, обращающуюся в сложные паттерны, подчиняющиеся определенным ритмам и резонансам, которые на глубинном, подсознательном уровне ложились на психику слушателя, как идеально подобранный ключ к замку.

Это было тонкое, изощренное, многослойное внушение. Она не приказывала верить. Она искусственно создавала такую атмосферу, такую эмоциональную среду, в которой слепая вера и отречение казались единственно разумным, единственно приятным и желанным выходом из тупика.

Она предложила легкое облегчение, и мой собственный разум с готовностью ухватился за эту соломинку.

Вот оно. Не божественное откровение, не непреложная истина. Банальная, хоть и высочайшего уровня, манипуляция. Использование силы Эпоса для промывки мозгов.

Ледяные, всевидящие глаза Инолы медленно скользнули по залу, выискивая малейший признак неповиновения. Я не мог ни на секунду рисковать, чтобы она заметила резкую перемену в моем внутреннем состоянии.

Я опустил голову еще ниже, снова натянув на себя ту самую блаженно-пустую маску, что была на других лицах, и поднял на лекторшу сже снова полное восторженного осознания лицо.

Вот только была проблема. Я очнулся от забытья ее внушения, осознал его, но это не значило, что я обрел к нему иммунитет. Я уже чувствовал, как ее слова снова начали проникать в разум вопреки моей воле, и превращаться в логичные, безупречные конструкты, ломающие мои взгляды на реальность и меня самого.

С этим нужно было срочно что-то сделать.

Глава 3

Что же. Если она использует мировую ауру как инструмент внушения… значит, в теории, я могу использовать свою собственную, чтобы выстроить хоть какую-то защиту.

Мои способности к контролю над аурой были жалкими, детскими лепетками по сравнению с ее отточенным мастерством, но я уже умел ее чувствовать и даже поглощать в небольших количествах. Значит, мог попытаться и направлять, хотя бы в минимальных масштабах.

Я прикрыл глаза, делая вид, что полностью погрузился в медитацию и слушаю ее речь с закрытыми глазами для лучшего сосредоточения. Внутри же все мое внимание было сконцентрировано на той самой тонкой струйке энергии, что копилась в моем ядре после поглощения остатков кровавой короны.

Медленно я начал направлять этот слабый поток внутрь, в пространство собственного черепа. Я не пытался выстроить атаку или грубый барьер — на такое мне бы банально не хватило навыков.

Вместо этого я просто начал напитывать голову и особенно уши как можно более плотной мировой аурой.

Это был мучительно сложный, изнурительный процесс. Я чувствовал, как мельчайшие капли пота выступают у меня на лбу и на спине под колючей робой, но я сидел абсолютно недвижимо, с тем же застывшим, идиотским выражением просветления на лице.

И постепенно я начал ощущать разницу. Ее слова, ее «истина», доходили до меня теперь будто через толстый слой ваты или плотной воды. Они теряли свою первоначальную эмоциональную заряженность, свою убедительную силу, свой гипнотический ритм.

Теперь это были просто слова. Пустые, фанатичные, лишенные всякого смысла и логики слова.

Я сидел в своем самодельном, шатком ментальном коконе, внешне — идеально послушный и обращенный последователь, внутренне — снова холодный, расчетливый и циничный наблюдатель, и просто слушал, как она вещает об очищении и силе духа.

Проповедь закончилась через два часа так же внезапно, как и началась. Инола ушла и белые тени беззвучно растворились по периметру зала, оставив нас в звенящей, давящей тишине, нарушаемой лишь тяжелым, почти хриплым дыханием моих «собратьев» по несчастью.