Юрий Розин – Демон Жадности. Книги 6 (страница 39)

Я привел его обратно в главный тоннель, на открытое, хорошо освещенное пространство недалеко от места, где стояли Дакен и Олион. Работа вокруг уже затихла.

Шахтеры, прервав свое монотонное дело, слетелись, как воронье, образуя полукруг, их лица были бледными, восковыми масками страха, любопытства и глухого ожидания расправы.

Дакен и Олион стояли в стороне, в десяти шагах, наблюдая. Дакен смотрел на меня с напряженным, жестким ожиданием, его взгляд говорил: «Давай, покажи, на что способен». Олион — с холодным, отстраненным, чисто аналитическим интересом, как ученый, наблюдающий эксперимент.

Я не стал тратить время на длинные речи или театральные жесты. Это была не сцена для морализаторства. Я вытащил кинжал «Сотня порезов».

— Этот человек, — объявил я достаточно громко, чтобы слышали все, — попытался украсть собственность организации. Не просто руду. Он украл доверие. Он нанес удар по тем, кто честно работает. Это предательство. И за предательство полагается не просто наказание. Полагается искупление через боль.

Я схватил его одной рукой за предплечье, но не просто, а так, чтобы мои указательный и большой палец сложились в узкое колечко поверх его кожи, после чего уколол его ровно в середине этого колечка.

Это было не слишком удобно, но вырваться из хватки Предания он все равно не мог. А я, с другой стороны, мог замаскировать использование мировой ауры на острие кинжала, которое Олион по идее должен был бы засечь, если бы мое собственное тело не экранировало от него происходящее в точке контакта лезвия и кожи пытуемого.

К тому же я использовал заметно меньше мировой ауры, во-первых, также чтобы скрыть ее использование, а во-вторых, чтобы боль, испытываемая вором, была больше, чем та, которой я обычно подвергал нарушителей порядка и правил.

Парень взревел, горловым, нечеловеческим воплем, который эхом отозвался по штреку, и его тело затряслось в неконтролируемых, жестоких конвульсиях. Я дал ему прочувствовать эту агонию пяти долгих секунд, считая в уме, прежде чем убрал лезвие.

— Пожалуйста! — выкрикнул он, захлебываясь слезами, слюной и собственным страхом, когда способность говорить ненадолго вернулась. — Ради всего святого! Я с ума сошел, я больше не…

— Молчи! — рявкнул я. — Следующий удар будет больнее. А следующий после него — еще больнее! Это — наказание за твое преступление, искупление через боль! Прими его с честью, надеюсь, ее у тебя осталось хотя бы немного!

Тем временем я схватил его тем же образом за плечо и вонзил кинжал чуть глубже уже в районе ключицы. При этом я оказался к нему достаточно близко, чтобы наклониться к его уху и не выглядеть неестественно.

— Ори вдоволь, но терпи, — шикнул я так, чтобы мои слова, произнесенные сквозь его собственный стон и хрип, были слышны только ему. — Вытерпишь — будешь жить. Потому что иначе тебя ждет смерть.

Он вздрогнул, не прекразая вопить, но в его глазах, направленных на меня, я прочитал промелькнувшие сквозь боль осознание и благодарность.

Третий удар был в шею в районе сонной артерии. Теперь я буквально прижимал его к себе, а он, не прекращая, голосил от боли.

— Теперь ты мне должен, — продолжил я. — Будешь доносить на других, когда понадобится, говорить им то, что я прикажу, шпионить. А если кому-то проболтаешься об этом нашем соглашении, я использую кинжал без ограничения его силы, и ты умрешь от остановки сердца и агонии, которую твое тело не сможет вынести.

Он не ответил, да было и не нужно. Дальше я не торопился. Я делал паузы между ударами, давая ему отдышаться, подавить рыдания, но вместе с тем и позволить зрителям в полной мере прочувствовать ужас его положения.

Я видел лицо Дакена. Его брови сдвинулись в грозную складку, губы сжались в тонкую белую нить. Он смотрел на это затянувшееся представление и, очевидно, видел в нем пустую, бессмысленную жестокость, трату драгоценного времени проверки, неэффективный, вычурный метод.

Он хотел увидеть труп как понятное всем предупреждение, а получил какой-то извращенный концерт. Его взгляд, брошенный на меня после паузы, говорил яснее любых слов: «Ты облажался, Масс. Сильно. Ты не понял, что от тебя хотели».

Но я также непрерывно следил и за Олионом. И его реакция была иной. Сначала его бесстрастное, словно вырезанное из слоновой кости лицо не выражало ровным счетом ничего. Потом легкое, заинтересованное оживление. В конце — тихое одобрение.

Вся процедура, от первого до последнего удара, длилась, возможно, три с половиной минуты. Но для присутствующих шахтеров, замерших в немом ужасе, она наверняка показалась куда более долгой. Я вытер лезвие о грубую ткань его робы, оставив темный влажный след, и вложил кинжал обратно в скрытые ножны у пояса.

— Отведите его в лазарет, — приказал я двоим ближайшим шахтерам, чьи лица были землисто-серыми. — Окажите минимальную помощь. Пусть работает, как только сможет держать инструмент.

Они, не глядя на меня, молча кивнули и, осторожно, словно боялись разбить, потащили парня в сторону узкого прохода.

Я повернулся и несколькими ровными шагами подошел к Дакену и Олиону. Дакен уже открыл рот, его лицо было темным от подавленного гнева и горького разочарования.

Он явно готовился к немедленному, уничижительному разносу, к тому, чтобы на месте указать мне на мою глупость, недальновидность и провал перед лицом такого важного гостя, чье мнение могло решить судьбу всего участка.

— Это было… совершенно не то, что… — начал он, ледяным, шипящим от негодования тоном.

Но его перебил голос Олиона.

— Интересно, — Дакен замолчал на полуслове, как по команде. — Очень показательно. Смерть как дисциплинарная мера — это просто. Она создает страх, да. Но также оно создает и отчаяние, а отчаяние, как известно, — мать нестабильности и непредсказуемых потерь. То, что вы только что продемонстрировали… это нечто иное. Более сложное.

Он сделал небольшую, театральную паузу.

— Это не страх перед результатом. Это страх перед процессом. Эффективно. Экономно с точки зрения ресурсов. Не без определенного… изящества в подходе, в своем роде. Вы, судя по всему, понимаете, что делаете. Хвалю.

Дакен замер с полуоткрытым ртом. Его гневная, обличительная тирада застряла в горле, не найдя выхода. Он смотрел то на Олиона, то на меня, и в его глазах с первоначальноми недоуменем и досадой теперь боролось вынужденное признание. Он промолчал, лишь кивнув, уже не мне, а Олиону, принимая его вердикт как окончательный.

Глава 21

После того как низкое, вибрирующее гудение шаттла Олиона окончательно затихло, в руднике воцарилась тягучая, неловкая тишина. Будто шахтеры, замершие на своих местах, боялись лишним ударом нарушить это хрупкое молчание.

Дакен стоял неподвижно, спиной ко мне, обращенный к тому темному проему, где исчез шаттл проверяющего. Я ждал, стоя в нескольких шагах сзади.

Он медленно повернулся ко мне.

— Ну что ж, — наконец проговорил он. — Похоже, господин Элион узрел в твоих… изобретательных театральных представлениях… некий скрытый потенциал. Коммерческий или управленческий — не мне судить.

Он сделал паузу, его губы плотно сжались, словно он пережевывал горькую пилюлю собственной неправоты или, как минимум, недальновидности.

— Моя задача, Масс, проста и неизменна, — продолжил он, делая шаг ко мне ближе. — Обеспечить добычу. Постоянную. Растущую от месяца к месяцу. Тка что, если твои методы, сколь бы вычурными они мне лично ни казались, будут приносить результаты — увеличивать выработку, снижать потери, поддерживать порядок без крупных сбоев — то мне, в сущности, должно быть всё равно на эти методы. Правильно?

В его тоне не было ни капли искренней похвалы или одобрения. Это была сухая, вынужденная констатация факта, уступка, вырванная оценкой более высокого начальства.

Он давал мне карт-бланш на эксперименты, но с предупреждением: как только эффективность снизится, эта хрупкая свобода действий моментально обратится против меня, и ответить придется по полной.

— По-моему, — продолжил он, — твой путь ведет в тупик. Красивый, может быть, эффективный на короткой дистанции, но тупик. Так докажи, что я не прав. Работай. И дай мне эти результаты в еще более впечатляющих цифрах.

С этими словами он резко развернулся и скрылся в темном проходе, ведущем в его кабинет.

Я остался стоять на месте, медленно переводя дыхание. Это было опасно. Но это явно того стоило.

На следующее утро, перед началом утренней смены, когда шахтеры в мрачном, сонном молчании собирались у входа в свои сектора, я приказал всем собраться в самом широком месте главного тоннеля.

Они сбились в кучу, съежившись, избегая смотреть на меня после вчерашнего публичного спектакля.

— Со вчерашнего дня, — начал я, — кое-что в правилах изменилось. Отныне у каждого из вас появляется выбор между двумя видами ответственности. Если вы знаете что-то о том, что кто-то ворует, прячет куски руды, о том, что кто-то замышляет саботаж, что кто-то систематически лентяйничает, сообщите об этом лично мне — вас ждет награда. Не деньгами. Свободой от ответственности. Допустим, вы сами что-то украли. Еще не пойманы. Если вы придете ко мне ДО того, как вас вычислят, сдадите украденное добровольно и, что ключевое, назовете другого вора, о котором я не знаю, и ваш донос подтвердится проверкой — вас простят. Полностью. Никакой пытки. Никакого наказания. Никакого долга. Вы сохраните свою долю заработка и, что главное, свою кожу целой.