Юрий Рост – Шел прохожий, на прохожего похожий (страница 6)

Первый прогноз Дьяков дал 12 июля 1936 года. Качества, перечисленные «собственной рукой профессора Кулика» в научной характеристике, Дьяков оправдывал в новой для себя роли. Математика, астрономия и год пешей ходьбы с теодолитом оказались весьма кстати в метеорологии. Второй прогноз был тоже неплох: «Малооблачная погода благоприятна для строительных работ».

А потом начались дожди, и, хотя он их исправно предсказывал, начальство гневалось, словно он был виновником несчастий. У Дьякова появилось ощущение, будто он несет ответственность не за прогноз, а за погоду собственно…

Теперь Анатолий Витальевич смог бы предсказать с большей вероятностью, когда закончится непогода, но тогда долгосрочные прогнозы были недоступны ему, и он ежедневно с «печальным видом, с тоской в душе» приносил прогноз: «Сплошная облачность, сплошные дожди…»

…А в Чугунаше – снег.

Два мужика в телогрейках наливают в водопроводную колонку керосин и жгут его, отогревая ото льда. Они провожают нас долгими взглядами…

Одинокий человек в ватных штанах и бушлате нетвердо и с усилием преодолевает снежный склон. Он останавливается у калитки и ждет, пока отлается собака, но она не умолкает. «Жучка! – говорит он заискивающе. – Ты чё ругаешься, чё шумишь? Ну пьян, пьян, Жученька. Не ругайся».

У входа в зал ожидания пожилой железнодорожник скалывает лед топором, приваренным к лому в виде наконечника.

– Этова Пониклева несчастного я знал, и всех их два десятка детей, и жену его… – говорит старик с ухоженной бородой, то ли продолжая начатый когда-то разговор, то ли затевая его для меня. – Теперь Пониклев в холме лежит, а она – потаскуха. Ну… Я с ними рядом жил.

Ледокол, здороваясь, сторонится, пропуская нас в теплый зал ожидания, обставленный деревянными скамьями с вырезанными на спинках буквами МПС. В углу окошко кассы с расписанием поездов.

– Это старое, – говорит Василий Георгиевич, – недействительное.

Он смотрит в большое, мелко переплетенное окно. Там идет снег.

«Сапунов! Где тебя носит, Сапунов?!»

Телеграмма от Дьякова 28 июля 1981 года – Центру штормовых предупреждений:

«Считаю долгом сообщить, что в течение периода 5–20 августа следует ожидать оформления весьма глубоких циклонов в Северной Атлантике. У берегов Мексиканского залива, Карибского моря, на востоке США должны появиться ураганные ветры более 40 м/сек. В морях Дальнего Востока от Филиппин до Японии в августе должны пройти весьма сильные тайфуны. С уважением и приветом Дьяков».

8 августа, «Известия»: «5 человек погибло, 70 домов полностью разрушено, 19 тысяч затоплено, в десятках мест повреждены железные дороги. Таковы последствия тайфуна над островом Хоккайдо».

11 августа, газета «Советская Россия»: «Сильнейшие ливневые дожди стали настоящим стихийным бедствием для американского города Уотертаун (штат Нью-Йорк). Вода затопила нижние этажи домов, работа магазинов, транспорта почти полностью прекратилась… Ущерб составляет несколько миллионов».

16 августа, «Правда»: «Тайфун Филипс налетел неожиданно, с невиданной силой он обрушился на Сахалин».

Воспользовавшись ясным днем, Дьяков проводил наблюдения Солнца. Пройдя в башенку и сдвинув купол, изготовленный по его чертежам на Кузнецком металлургическом комбинате (где любят и поддерживают Анатолия Витальевича), он направил небольшой, почти ученический телескоп, подаренный когда-то академиком Тихоновым.

– Вот видите, пятен мало, а те, что есть, далеки от центрального меридиана…

Это была чистая правда. Демонстрации пятен предшествовали долгие объяснения Дьяковым разработанных им методов, долгосрочных прогнозов с учетом активности Солнца.

Из его рассказов, насколько мне позволяли осколки весьма среднего образования, на котором обрывались и без того зыбкие связи с математикой, физикой и астрономией, понял, что прогнозирование в свое время пошло по неперспективному (на взгляд Дьякова) пути определения погоды по барометрическим полям, то есть по изменению давления. Совершенствуясь, синоптики выжали из этого метода все, но не угомонились.

Вера – это форма заблуждения. Каждый вправе выбрать себе заблуждение и аргументировать его, не унижая оппонента. Вера, обладающая роскошью аргументов, становится учением. Учение, не опровергнутое жизнью, может себе позволить называться наукой. Новые открытия могут вернуть науку на шаг-другой назад. Было время, когда любое прогнозирование, кроме барометрического, было верой.

Когда директор Парижской обсерватории Лаверье (вычисливший, кстати, планету Нептун) по просьбе императора Наполеона III, обеспокоенного гибелью флота союзников из-за шторма в период Крымской войны, стал вычислять ход циклона, он взял показания барометров на нескольких метеостанциях, обвел их линиями-изобарами и проследил этот самый ход. С тех пор метеорологи старались предвидеть изменения атмосферного давления, упуская при этом из виду, что существенное влияние на него оказывает энергия Солнца. Между тем классики метеорологии и астрономии прошлого века Дов, Фицрой, Ротфилд, Фламмарион, Клоссовский, Воейков развивали идею двух атмосферных потоков – холодного (полярного) и теплого (экваториального), от колебаний мощности которых и зависит погода. Но поскольку закономерности этих колебаний были не очень ясны, мир продолжал доверяться «давлению».

Дьяков, как я понял, нашел и рассчитал эти закономерности, связав их с активностью Солнца. Основываясь на трудах упомянутых классиков и на замечательной работе рано умершего ленинградского ученого Элеоноры Лир (которая, рассмотрев синоптические карты за пятьдесят лет, разработала типы сезонной циркуляции), Анатолий Витальевич пришел к выводу, что атмосферу надо рассматривать как открытую автоколебательную систему, на относительно размеренную жизнь которой влияет непостоянное по интенсивности солнечное излучение. В общем, свети Солнце ровно, проблем с прогнозами было бы меньше.

– Правильно? – спросил я, повторив услышанное.

– Если бы вместо вас здесь был образованный человек (я имею в виду как минимум естественные науки), он понял бы все не так вульгарно, но в общем – солнечные возмущения создают возможность сблизиться холодным и теплым течениям воздуха и порождать аномалии в атмосфере.

…Нина Григорьевна, подоив корову Яну (названную так Дьяковым потому, что родилась в январе), поднялась к нам в башню, на которой, между прочим, укреплена табличка, официально подтверждающая, что это именно и есть «гелиометеорологическая обсерватория Кузбасса им. Камила Фламмариона».

Имя Фламмариона было увековечено Дьяковым за то, что тот первым связал поведение погоды с Солнцем. Астрономическое общество Франции разрешило присвоить имя великого своего ученого дьяковской башенке, а поселковый совет, хотя и не мог припомнить подвигов Фламмариона в Гражданскую войну или в период первых пятилеток, уступил напору Анатолия Витальевича – узаконил имя француза в Темиртау.

– Ну что, есть пятна? – спросила Нина Григорьевна.

И, узнав, что нет, ушла смотреть приборы, шить или готовить.

– Моя жена, – сказал Дьяков с законной радостью, – как и жена Фламмариона, не омрачила мое существование ни разу в жизни. Когда его супруга умерла, Фламмарион сказал: «Она огорчила меня впервые».

О значении пятен я уже знал и поэтому не спрашивал Дьякова, но он все равно объяснил мне, что температура Солнца около 6000°, а пятен – 4000°, зато факелы вокруг достигают температуры 20 000° и существенно увеличивают солнечное излучение. Значит, надо следить за пятнами.

Дьяков доказал, что воздух может взаимодействовать с магнитным полем и вследствие этого изменять свою траекторию движения.

– Это вы открыли?

– Догадывалось несколько человек…

Но зато математическую модель взаимодействия главных потоков воздуха с геомагнитным полем Земли до него, кажется, не удалось создать никому. Чем больше Солнце ионизирует воздух, тем теснее его потоки взаимодействуют с магнитными полями. Воздушные потоки, подчиняясь законам Ампера, отклоняются влево. Теплый течет на восток и отклоняется к северу, а холодный – на запад, и тянет его тоже налево, но к югу. Чем больше под воздействием Солнца они ионизируются и сдвигаются, тем глубже циклоны. Так я это понял. Возможно, с ошибками. Но то, что Дьяков создал свою теорию на основе фундаментальных законов физики, тут я не ошибаюсь.

– Вот теперь вы ступайте к сестре моей Нины. Ее муж Василий Васильевич топит баню, а я вас подожду здесь.

А в Чугунаше – снег. Железнодорожник, прислонив к крыльцу лом, присоединяется к разговору.

– Тут кержаков много, – говорит он, – Пониклев, несчастный, тоже кержаком был.

– Да нет! Это он от нее веру принял, – вмешивается усатый дядя. – Тут примешь, когда девятнадцать детей.

– Двадцать, – говорит бородатый старик. – Первого она приспала, задавила во сне, и дала зарок не травить их: сколь будет, столь и будет.

– Ничего положительного, если это у них из-за веры, а не из-за любви.

– Какая там любовь! Едешь мимо водокачки, где они жили, стираного барахла на веревке – как рота на постое…

– Чудные люди мир тешат, – говорит железнодорожник, – и соскучиться не дают. Верно я говорю?

– Верно, – соглашаюсь я, думая о своем.

«Да где ж тебя носит, Сапунов?» – удивляется динамик.

Телеграмма. Декабрь 1978 года. Дьякову: