Юрий Романов – Очищение (страница 28)

Рыжий рассказывал свою жуткую историю, меняя в эмоции. То он по-идиотски улыбался и впивался в майора своими безумными, дергающимися глазами, то становился серьёзен и сосредоточен. «Он еще больший псих, чем я думал» – подумал майор.

– Потом я обернул простыней труп животного и выбросил в мусоропровод. Мама спрашивала потом: где котенок? Я отвечал, что он случайно сбежал из квартиры, когда я выносил мусор. Конечно, первые подозрения закрались у моей матери еще тогда, поскольку я еще не умел врать. Прошло около месяца, за это время я тайно замучил и убил на улице еще двух бездомных кошек. Но внезапно мне захотелось чего-то  большего. Животные казались мне пройденным этапом, и это было уже не так интересно. Тогда я и положил глаз на Олю, мою младшую сестру, которой тогда было пять лет. Жажда вновь на короткий период стать богом взяла верх надо мной. Однажды мать снова ушла и оставила нас одних. Я играл с сестрой в комнате, а потом достал спрятанный кухонный нож и вонзил ей в живот. Оля кричала от боли и не могла пошевелиться. За то время, пока она была жива и не умерла от потери крови, я отрезал ей два пальца на руке и затем ножом снял скальп с её головы. Ощущения были еще более острыми. Только что я жестоко запытал до смерти родную сестру. Это было ни с чем несравнимое чувство избранности, я сломал привычный порядок бытия и норм жизни на новом, непостижимом для других уровне! Наблюдать за тем, как твоя младшая сестра кричит от боли и истекает кровью, было сродни ощущению пребывания в другом измерении или под наркотическим кайфом. Разумеется, сестру просто так в мусор не выкинешь, мама пришла домой, в ужасе закричала, а потом начала истерично спрашивать: зачем я это сделал? Я и не пытался оправдываться, был еще под кайфом, сказал ей, что мне этого действительно хотелось. Я

очень

хотел

 увидеть, как любимая сестра будет умирать в муках. После такого мать, естественно, отдала меня в психушку. Я пробыл там пять лет, пока меня лечили, вел себя тихо и незаметно, охотно подчинялся врачам и, в конечном счете, меня признали выздоровевшим. Я был отпущен на свободу, представляешь? Но на самом деле я только делал вид, что теперь здоров. Ничего не изменилось. А всё потому, что я был всё это время вменяемым, а эти идиоты в клинике пытались лечить во мне то, что вылечить невозможно. А именно – человеческие желания! Тебя же не посадят в дурку, к примеру, за то, что ты любишь курить травку, верно? Ну и вот, спустя пять лет я еще больше жаждал прежних ощущений, которые приносили мне удовольствие. Маме я уверенно твердил, что теперь здоров и очень стыжусь того, что сделал с сестрой. Но это было далеко не так. Я начал ходить гулять в Битцевский парк, там искал себе новых жертв. Однажды я там убил и замучил двух первоклассников, прикинувшись, что хочу с ними поиграть в мяч. Потом я выследил еще двух жертв ­­– одиноко прогуливавшихся маму и её семилетнюю дочку. Я подошел к ним, сказал, что заблудился. Женщина согласилась отвести меня к выходу из леса. Когда они оказались впереди, я набросился сзади, перерезал бабе горло, а потом схватил её кричащую дочку, привязал к дереву и начал пытать. В этот момент ко мне и подошел он. Этот человек появился, будто из ниоткуда. Мужик с длинными черными волосами, в странной одежде и с леденящим душу выражением лица. Я сначала испугался, что меня засекли. Но мужик спокойно подошел ко мне и сказал: «Я наблюдал за тобой, мальчик. Вижу, что тебе очень нравиться делать то, что ты сейчас делаешь с этой невинной девочкой». «Ты кто такой?» – недоверчиво спросил я. А он ответил: «Я тот, кто может помочь тебе делать и дальше то, что тебе нравится. Но делать, не таясь и не бояться быть пойманным. Только для этого тебе нужно вступить в наш клуб и поклясться в преданности». Вот так я и познакомился с человеком, для которого мои желания оказались не проявлением бессмысленной жестокости, а полезным качеством. Ты спрашиваешь, зачем я это делаю? Ответ прост: я делаю это, потому что мне это

нравится

! Тот человек, в отличие от тебя, сразу понял это и решил применить моё увлечение в полезном для себя деле.

– Этот человек был Аполлион? – спросил Васильев, когда Цербер сделал паузу в своем рассказе.

– Правильно. У Нимостора тогда еще не было постоянного пристанища, и они проводили черные мессы по ночам в потайных уголках Битцевского леса. Аполлион в итоге смог убедить меня, и я вступил в его секту. Для матери и всех остальных я стал пропавшим без вести. Цели Нимостора чем-то привлекали меня, поскольку, учитывая мою жуткую страсть, мне было самое место среди этих слуг дьявола. В секте Аполлион отвел мне особую роль, я сам подбирал жертвы для будущих черных месс и лично убивал их при свершении сатанинских ритуалов. Короче, я занимался тем, что мне нравилось, безвозмездно, – Цербер перешел на артистично-шутливый тон. – Согласись, это ведь так прекрасно: заниматься любимым делом и ничем себя не ограничивать! Правда, ведь, мент?

– У меня с такой больной мразью, как ты, слишком разные понятия о прекрасном, – майор еле сдерживал гнев, накипающий внутри.

– Ха! Думаешь, я не люблю людей? Да я их обожаю, всей душой! Но, к сожалению, ничего не могу поделать со своей пагубной страстью, – рыжий, весело ухмыляясь, виновато развел руками. – Мне гораздо интереснее слышать, когда человек орет от адской боли, чем когда рассказывает мне скучную историю из своей жизни, вставляя банальные шуточки.

– И сколько ты замучил и убил людей за свою поганую и никому не нужную жизнь?

– 178, – без запинки ответил Цербер. – Ровно 178 загубленных душ. Кого-то я убивал во имя дьявола, а кого-то просто так, для себя. В девяностых, кстати, по Москве и области часто находили расчленённые трупы, может, слышал? Так вот – это моя работа.

Цербер замолчал и снова начал прохаживаться по комнате. За всё прошедшее время рыжий не выпускал из рук нож и не поворачивался спиной к майору. У Алексея к чувству гнева прибавилось еще и ощущение гнетущей тревоги, поскольку рыжий был осторожен и всё это время не давал шанса Васильеву неожиданно напасть на него.

– И знаешь, что самое страшное, мент? – выражение лица Цербера в этот момент сделалось небывало серьезным и даже слегка растерянным. – Я их всех помню! Я помню каждого, кого убил и замучил за всю свою жизнь. Все их лица, все даты и обстоятельства убийства. Кровавые мальчики – это не выдумка! Многие из жертв теперь снятся мне в кошмарах. Поначалу это случалось редко, но с возрастом кошмары становились все страшнее и чаще. Но я все равно не могу остановиться! Понимаешь? Не могу!!! Ведь с самого начала жизни я был обречен заниматься только этим. Единственным занятием, которое способно принести мне настоящее счастье.

– А 13 сентября 1985 года ты помнишь? – внезапно резким тоном спросил майор.

Васильев теперь твердо решил услышать из уст этого чудовища ответ на свой самый главный вопрос, мучавший Алексея уже 20 лет.

Цербер вопросительно взглянул на майора.

– Ты ведь сказал, что помнишь всех своих жертв и все даты убийств. Вот и скажи мне тогда, кого ты убил в тот день в Битцевском парке?

Цербер с сосредоточенным взглядом вновь подошел к Васильеву. Он пялился на него своими страшными безумными глазами еще несколько секунд, а затем подозрительно спросил:

– Что это за странный огонек у тебя в глазах? С чего это вдруг тебя интересует именно эта дата?

– Отвечай, тварь! – не выдержав, заорал Васильев и в гневе едва не дернул раньше времени наручники.

– Ой, ой. Да ладно тебе, не кричи. Скажу я, раз тебе так интересно, – в шутливом тоне успокаивал Васильева Цербер. – Ну да, помню, вроде в тот день заприметил я в Битцевском лесу одну молодую красивую барышню. Вместе с одним сектантом я подкараулил и схватил её, уже готовый ночью отрезать её милый курносый носик, а она такая кричит, что маленький ребенок у неё. Мне-то было плевать, кого на куски резать, а гурману Аполлиону только девственниц подавай. Ну и тут я понял, что ошибся в выборе. С собой её забирать уже не было смысла, поэтому я просто прирезал её по-тихому и там же и оставил. Ну что, это ты хотел узнать?

Васильев, слушая ответ Цербера, чувствовал, как весь его мозг вдоль и поперек переполняет лютая ненависть и гнев вселенского масштаба. Каждая клетка его тела готова была вырваться и уничтожить этого больного, циничного и грязного рыжего ублюдка. Переломать ему все кости, изуродовать его лицо и тело, а затем бросить его, еще живого, на съедение собакам.

Майор от переполненной чаши гнева даже не смог ему ничего ответить, он просто молчал, выпучив глаза, подергиваясь и мысленно посылая ему всевозможные проклятья своим прожигающим насквозь взглядом.

– Стоп! – вдруг воскликнул Цербер и отошел назад, а затем широко улыбнулся и продолжил ироничным тоном: – А я и думаю, что эта баба тебя так заинтересовала? Да ты же её вылитая копия! Только сейчас понял, прикинь? Ох, бляха! Вот же я кретин!

– Ты труп, – сквозь зубы тихо произнес Васильев, стараясь окончательно не потерять над собой контроль и не вырваться из наручников раньше времени.

– Ну, прости меня, пожалуйста, – Цербер начал неумело и раздражающе изображать плач и раскаяние. – Это же мамочка твоя была, а я и не знал. Взял и прирезал её, как свинью. Вот же я негодяй какой. Ты простишь меня, мент? Ну, пожааалуйста! – после этого рыжий резко прекратил изображать плаксу и громко рассмеялся, видимо, очень высоко оценив свое скверное чувство юмора.