Юрий Романов – Нарисованный романс (страница 1)
Юрий Романов
Нарисованный романс
«Как молоды мы были,
как искренне любили!»
Глава 1. Расширение кругозора
Когда я пишу эти строки, то передо мной проплывают, прежде всего, каждая крупица воспоминаний детства, отрочества и юности, вызывающие волны волшебных ассоциаций…
Я, как и большинство дачников по Савёловской дороге, жил на даче круглый год с мамой, бабушкой и дедом, жил на даче зимой и летом. О существовании отца ничего не знал, и никто мне о нём не рассказывал. Время было суровое, но мне казалось, что всё идёт как надо…
Однажды собрались наши соседи собрались, чтобы послушать важное радиосообщение. В комнате было темно, но радиоприёмник мягко светился. Внезапно раздался голос с акцентом, и все затихли…
Скоро соседи снова собрались, но уже на крыльце нашей террасы. Все шумели и с любопытством смотрели вверх. Там в паутине прожекторов метался большой самолёт… Через некоторое время все вдруг закричали: «Поймали! Поймали!..»
Раньше я ничего не мастерил, кроме попыток что-то изобразить на бумаге цветными карандашами – это у меня от мамы. Но уже следующее лето дед разрешал мне мастерить и делать разные поделки и даже показал, как пользоваться его молотком и гвоздями. В последствии эти навыки я использовал для изготовления сабель, планеров и парусных макетов, которые затем относил в детский сад и раздавал ребятам для проведения придуманных мною различных игр.
Однажды, когда у нас ремонтировали печку, работники неожиданно куда-то ушли. Мне понравилось, что они, закончив своё дело, оставили глину и инструменты. Это обстоятельство так вдохновило меня, что из оставшейся глины я соорудил большой танк. Я был доволен своим творением и, не дожидаясь, когда глина высохнет окончательно, покрасил его зелёной краской, изобразив какое-то подобие красной звезды на башне… Дед, пришедший с работы, меня не ругал, а даже похвалил, но танк убрали и больше никогда не подпускали к глине. Возможно, эти обстоятельства подорвали мою тягу к созданию более фундаментальных скульптур…
Теперь мама отвозила меня на продлёнку в детский сад, расположенный где-то в районе московского института
Однажды в воскресенье к нам пришла учительница, чтобы записать меня в школу, но я, не испытывая никакого желания учиться, спрятался под кровать. Меня старались оттуда выманить, соблазняя тем, что в школе много ребят и девочек, с которыми можно будет играть на переменах. На это я сообщил, что девочки меня вообще не интересуют!..
Подошло первое сентября. По утрам уже было свежо, и трава, щедро осыпанная крупными кристаллами снежинок, местами блестящими, как бриллианты, сильно «бодрила» ноги. На нашей улице таких, как я, набралось пять человек… В моём первом классе «А» мальчишек оказалось намного меньше, чем девчонок. Нас направили в деревянную одноэтажную школу с большой кирпичной печкой.
Специальных истопников не было, и учителям часто самим приходилось пилить и колоть дрова. Впоследствии через родителей выяснилось, что я обладаю некоторыми навыками пилки дров. Учителям казалось, что я покрепче учеников даже старших – видимо, сказывалась пилка дров на «даче» для своей печки. Так с их лёгкой руки я стал частенько приобщаться к непрофильной «учёбе».
В этой «Деревяшке», как её величали ученики, существовала странная традиция – перед началом занятий обязательно между школярами должна была происходить драка хлебниковских ребят с шереметьевскими.
Побеждённые в драке в последующие дни обязаны были драться за тех, кто их победил. Поскольку я был не из слабеньких, то меня часто, уже на станции у вагона, встречали ребята из младших классов и с криками: «Наших бьют!» – забирали мой портфель и несли его в школу, чтобы я мог быстрее добраться до места драки и успеть поучаствовать в этих странных мальчишеских состязаниях…
Время бежало быстро, и однажды, когда я был уже в восьмом классе, мама, без всяких предисловий, сообщила, что мы через неделю уезжаем к папе. Такое известие меня сильно взволновало, и я стал готовиться к отъезду…
Девчонки меня по-прежнему не интересовали, но я, видимо, в соответствии с мамиными генами, увлекался живописью и на переменах, а иногда и на уроках, что-то рисовал. Этому способствовало то обстоятельство, что я в «Деревяшке» сидел на последней парте один.
Однажды мама выдавала мне большой лист бумаги, чтобы я им покрыл свою парту. Но на непрофильном уроке на одной половине листа, которой была накрыта моя парта, я нарисовал морской бой парусных судов, а на другой – крупно изобразил глаза бойца в окопе с гранатой против вражеского танка. Как ни странно, но меня за эти мои импровизированные «творения» не ругали и не вызвали к директору, а рисунки поместили на какую-то выставку. Как потом сказал учитель по рисованию: «Рисунки очень хорошие, а глаза бойца очень точно и ярко отображают состояние души этого человека». Через несколько дней после этого происшествия меня пригласили в студию художников… Но дальнейшим планам не суждено было сбыться. Надо было ехать на Южный Сахалин…
Поездка вызвала во мне живой интерес. Мы ехали в плацкартном вагоне дальнего следования, и я, лёжа на верхней боковой полке, постоянно смотрел в окно. Меня очаровывали бесконечные просторы страны: тайга, обрывистые скалы, Байкал, многочисленные тоннели в сопках, огромные реки с их мостами… Через одиннадцать дней мы добрались до Владивостока, и уже через несколько дней, соблюдя все установленные в то время требования и санитарные нормы, мы с мамой прибыли в порт. Я был зачарован видом на гавань с кораблями на рейде…
Мы направились к нашей пристани. Неожиданно басом загудел пароход, стоящий у пристани, а с ним дуэтом завыла сирена. Воздух содрогнулся, заклокотал и наполнился глухим гулом, который, нарастая, поглотил многочисленный говор людей и шум гавани…
А вот и этот корабль, на котором предстояло нам плыть на Южный Сахалин. К нему тянулись толстые канаты. Он был пришвартован правым бортом у длинной пристани, и я смотрел на него с восхищением – снизу вверх. Мне казалось, что это самый величайший корабль в мире!
Продвигались в длинной очереди, мы, оказавшись наверху, стали наблюдать, как на него прибывают пассажиры со своим скарбом. С верхней палубы пассажиры мне показались цветными гномиками. Наконец мама вручила пограничникам наши проездные документы… и мы оказались на огромном многоэтажном «Крильоне». Вместе с нами было очень много вербованных, и океан чуть слышно вздыхал…
Я восхищался его размерами и был уверен, что этот исполин будет спокойно скользить по поверхности океана, лишь ощущая толчки своего корабельного «сердца-двигателя»…
Надвигались сумерки, и заметно похолодало. Я сильно продрог. Чтобы согреться, стал приседать, держась за парапет, наблюдая за плотной стеной густого тумана, приближающего линию горизонта… Через некоторое время его вязкая стена поглотила и наш корабль…
Мы не чувствовали каких-либо отрицательных воздействий, и, стоя на палубе, я восхищался Тихим океаном и его просторами.
На следующий день усилился бриз. Откуда-то пришёл сильный шторм, который все ощутили в полной мере…
Где-то сильно стала звякать задвижка каюты, и я проснулся. «Крильон» содрогался всей своей громадиной, видимо, его двигатели работали на полную мощность. Стены скрипели. Из-за любопытства я вышел на палубу, но тут же сильный порыв ветра прижал меня к переборке…
До самого горизонта океан рябило могучими серо-белыми гривами. Море грозно шумело. Волны гневно перекатывались под тёмно-серыми, низко нависшими облаками. Казалось, что тучи и волны бегут к горизонту в погоне за светящейся полосой, напоминавшей мне прозрачный чёрный фарфор. Яростные тёмно-пенные волны грозно вздымались и бурлили, образуя колышущиеся огромные горы. По этим бурлящим склонам, подобно ледниковым потокам, низвергалась шипящая белая пена, которую ветер клочьями уносил с собой в даль.
Огромные волны бросали наш многоэтажный корабль, как щепку, но «Крильон» без устали разрезал вздыбленные волны. Он швырял их в стороны вместе с горами пены, быстро убегающей к корме, за которой тигровыми полосами тянулся в океане далёкий след. Корабль, содрогаясь всем корпусом, нёсся по взбешённому океану. Ветер бомбил его огромными «бомбами» пены. «Крильон» грохотал и раскачивался, но его нос, точно острый бур, беспощадно буравил волны, подбрасывая вверх и разрезая их на две огромные водяные глыбы.
Качка усиливалась. Поручни стали окунаться в гребни шипящих волн… Накренясь, «Крильон» на мгновенье замирал, потом снова медленно выпрямлялся, и волны, откатываясь, убегали вдаль. Через некоторое время они заметно подросли и, закипая огромной бурлящей и пенящейся белой шапкой, стали нарастать за бортом перед моим восхищённым взором…
«Крильон» продолжал карабкаться снова и снова на эти белые кипящие вершины, чтобы вновь проваливаться в их бездну… Затем он, оттолкнувшись от низшей точки, медленно набирая силы, начинал выбираться из глубин великого океана на самую вершину этих огромных волн. Достигнув её, корабль на какие-то мгновенья замирал, царствуя над этой разбушевавшейся стихией, с пенящейся, бурлящей, седой и грозной поверхностью океана, где вой ветра и рёв шипящих волн рождали во мне музыку. Лицо моё горело от возбуждения. Этот вид, его музыкальное оформление, завораживая меня, приводили в неописуемый восторг! «Вот это уже лицо «Тихого Великого Океана», подумал я!..»