Юрий Ра – Конец эпохи (страница 35)

— Ну а как же красота движения, мастерство, интерес у зрителей?

— Вы про гимнастику? Поддерживаю! На фехтование-то уже никто не ходит.

— Какой вы злой. А куда предлагаете деть всю советскую фехтовальную школу?

— Вы про мастеров, тренеров, начальников команд, руководителей зарубежных делегаций? Они пользу народу приносят или удовольствие получают за народные денежки?

— Как вы с таким взглядом на жизнь не убили этого рецидивиста?

— Так вышло. Верите, когда по черепу бил черенком от лопаты, вообще не сдерживался.

— Верю, молодой человек! И такой спорт вы хотите видеть в списке видов советского спорта?

— Всё веселее, чем ядро толкать.

— Поживем-увидим, Милославский. Давайте зачетку.

Почему-то из больше занимало моё отношение к старому фехтованию, нежели концепция нового. Только препод по спортивному совершенствованию по избранному виду спорта реально пытался разбирать со мной этот вопрос. У него возник профессиональный интерес. Покрутили методику, рассмотрели работу группы мышц. Ради этого дела меня гоняли по типовым движениям. Точнее, раздели до трусов и заставляли махать палкой, а вместо щита дали гантелю. Глядишь, на самом деле помогут чем умные люди.

Онегин нарисовался внезапно. Вот я лежу одинокий на койке в общежитии, листаю конспект, а вот уже в комнате на одного человека больше. Постучаться — это не к нему, раз и так не заперто, зачем стучать?

— Здорово! Чего лежишь киснешь?

— Претворяю в жизнь вашу идею о получении мною среднего спортивного образования.

— Ну я же не думал, что ты на самом деле будешь конспектировать предметы и готовиться к экзаменам. Думал, как в Школе организуешь очередной дурдом.

— Ошибочка вышла, Петр. Когда я учусь, я учусь. А на каникулах я отдыхал в поте лица своего.

— Тоже верно. Гулять пойдешь?

— Мячик брать?

— Бери, чего уж!

Когда я застегивал на левой руке кожаный наруч с кистенем в петельках, Петр хмыкнул в своей манере, мол не осуждаю, но учту. Дождался, когда надену куртку и общупал левое предплечье:

— Толково, при беглом обыске не заметят. Ты всегда вооружен, Жора?

— Почти. Бывали случаи, когда привычка пригодилась, бывали, когда надо было что-то иметь под рукой, но не оказалось. И еще ни разу не случилось, когда наличие оружия доставило проблемы.

— То есть на базе осенью ты того цыгана не палкой бил.

— Добивал как раз палкой. А вначале кистенем, как-то неожиданно началось, неудобно было гостя просить подождать, пока я за дрыном схожу.

— Притягиваешь ты всё вот это как магнит. Или провоцируешь?

— Скорее притягиваю. Хотя иногда не без провокаций. Тут такая тонкая грань. На тебя надвигается нечто, и ты его провоцируешь, чтоб оно ударило не по другим, которые не справятся, а по тебе. Но изначально ты это нечто не звал. Я понятно излагаю, Петр?

— Понятно. Курить только от объяснений хочется. Бросил давно, в училище еще, а тянет почему-то.

— Бывает. Я вот не курил никогда, а к хорошему табаку тоже тянет. Трубочный и сигары обожаю. Даже просто резаные листья люблю нюхать. Мимо фабрики «Явы» или «Дуката» иду и дышу этой тонкой взвесью. А когда рядом кто хороший табак закурит — сказка! Мечтаю себе сигарную машину построить.

— Как это?

— Представь, вставляешь сигару, включаешь вентилятор маленький как в фене и поджигаешь. Машина то включает моторчик, то выключает, словно затягивается, а сигара дымится…

— Вот ты, Жорка, выдумщик! Нет таких машин, чтоб зря сигары переводили.

— Знаю, может сам построю, как руки дойдут. И сигары будут доступны. А может на Кубу полечу и буду сидеть в баре, где курят сигары.

— Фантазер! — мы шагали по темным улицам совершенно расслаблено, несли всякую ерунду как друзья и ровесники. Думаю, если бы кто-то за нами шел с нехорошей целью, он бы почувствовал, что тут не вариант, отнять нечего, огрести можно. Движения вечером никакого, прохожих мало, я иногда по Узловской привычке сходил на проезжую часть, обходя лужи, и продолжал идти по дороге, пока не натыкался на лужу там.

— А как на самом деле было, скажешь?

— А надо?

— Надо.

— Реально ворвался, вбил меня вместе с дверью внутрь, начал кричать, угрожать. Когда попытался избить, я отходил его кистенем. Когда он за нож схватился, добил урода. А потом ему организовал состав преступления, чтоб посадить надолго.

— Жестко. Но по-нашему. Видишь врага — уничтожь. И честность оценил, Жора.

— Я за понимание и взаимное доверие, насколько оно может иметь место. Говори, Петр, ты же не погулять приехал.

— Помнишь, ты говорил про очередную смерть дедушки. Точнее можешь сказать?

— Могу, девятого февраля помрет. Они все, кто девятого, кто десятого…

— А следующий кто будет?

— Черненко, такой же полутруп. Десятого марта восемьдесят пятого побежит друзей догонять.

— У тебя совсем нет уважения к руководителям, Жорж?

— А есть за что? Отдал всё, что мог Родине, отойди в сторонку, не мешай! Они то ли за жизнь цепляются до последнего, то ли за власть. За её призрак. И перенаправляют все ресурсы на грызню между собой. А чьи ресурсы? Чьи люди как дрова в топке горят? Наши, советские. Вот Щелоков с Андроповым стрельбу в центре города устроили, под пули кинули самых лучших. Коммунисты стреляли в коммунистов. Вот ты, Петр, «Ты за большевиков али за коммунистов?»

— Умеешь всё с ног на голову поставить. Все расклады дал, только что делать, неясно.

— А что тут сделаешь, когда гниль кругом. Ты вот зачем выпытывал, ищешь, к кому пристроиться? Так сразу скажу — не к кому. Эти два трупы практически, с после них такой придет, что вся страна потом тридцать лет будет ему углей пожарче в аду желать, а он в своей Германии будет только поплевывать.

— Как в своей Германии? Генеральный секретарь?

— И президент Советского Союза до кучи. Как Союз в девяносто первом расформируют, так он в Германии и окажется. Его там любить будут сильно.

— За что? За упразднение нашей страны?

— В первую очередь, за объединение Германии.

— Да чтоб тебя! Он хоть выторгует что-то за это нам?

— Гражданство для себя. Разве не удачный размен?

— Да как ты с таким знанием можешь жить спокойно?! Ты, блин, просто сопляк, ты не представляешь, что тут твориться будет! А то бы так не говорил с высокой жердочки. Это же… я даже не знаю.

— Во-о-от! Кто там удивлялся, почему я приключения на свою задницу ищу? Не знаю я, что твориться будет. А если знаю уже? Ты помнишь, мы Боинг сбили с пассажирами недавно над Сахалином?

— Это американская провокация. Ты заранее знал?

— Угу, провокация или разведка, что получится. Понимаешь, что у американцев таких южнокорейцев полмира, никого не жалко. Будут бросать на наши пулеметы, пока не захлебнемся. И что я со своим знанием? Куда пойду? Ты вот сейчас что можешь?

— Не знаю, но что-то могу. Побольше тебя, уж во всяком случае.

— Повыше тебя люди ничего не могут. У вас в КГБ даже со своими предателями сделать ничего не могут.

— Ты что-то знаешь?

— Всплыла одна фамилия в голове. Генерал КГБ Калугин Олег то ли Данилович, то ли Иванович… какое-то отчество такое, посконное. Вроде кто-то подозревает, что предатель, а вдруг нет? Так и сидит в каком-то кабинете, трудится на благо врага.

— А он точно предатель?

— ФБР завербовало еще в первую поездку больше двадцати лет назад. Ох, что он потом творить будет! Под крылом у Горбачева, последнего дядюшки.

— После Черненко Горбачева выберут? Не путаешь?

— Ну, если Андропов не помрет, путаю. Только он и не встает уже. Ты его на трибуне мавзолея видел Седьмого числа?

— Нет. Говорят, болеет.