Юрий Ра – Дневник восьмиклассника (страница 29)

А Достоевский уже подустарел, слог у него архаичный и с излишней экзальтированностью. А Тургенев не умеет держать читателя, темпа не хватает в его романах. А Чехов — у Чехова сплошная чернуха и безнадёга. Он как Салтыков- Щедрин, только вместо черных красок серые использует. А Лермонтов… нет, Лермонтов норм. И пишет достаточно коротко, без накрутки авторских листов, не такой барыга, как Толстой. Кто там у нас остался? Пушкин с Гоголем? Сукины дети, обоим пятерки! Так и то — один душевно больной, другой на всех с пистолетом бросался аки Лермонотов.

— Галинишна, разрешите войти! — Я постарался никому не помешать своим возвращением, поэтому гаркнул в резко открытую дверь ровно в спину училке. Нарочно дожидался, подглядывая в щёлку.

— Ай! Корчагин! Ты что творишь?

— Директор школы велел мне не упускать возможность получить знания и вернуться в класс.

— Зачем он тебя вызывал?

— Что, прямо так и говорить?

— А у нас нет секретов от твоих товарищей. Правда, дети? — «Дети» оживлённо загукали как дети из моей фантазии про стриптизёршу или как шимпанзе на полянке. Видать, им уже осточертела тема урока, души требовали шоу.

— Оказывается, моими художествами заинтересовались Органы. Письмо на школу пришло.

— Из милиции? — По лицу Галинишны было сложно опять главное чувство, овладевшее ею. Тут и радость от грехопадения нелюбимого ученика, и опасение за лично её костлявый зад. Кто как не она пригрела на своей груди змея Корчагина?

— Не. Печатный Орган ЦК ВЛКСМ. Журнал «Моделист-конструктор» собрался печатать мою статью про наше техническое творчество.

— Урра-а-а-ааа!

— Ну-ка тихо! Это что такое! Он вам врёт в глаза, а вы и верить рады. — Классная только что расписалась в полном отсутствии у неё информации о движухе, творящейся в её классе и школе вообще.

— Что, Корчага, ответ пришёл? Мы победили! — Крики пацанов явно грозили сорвать урок, вернее оставшуюся половину.

— Парни, Учительница сказала, что я всё наврал. Ей виднее. Так ведь, Галина Ильинична? Мы с директором пол-урока сидели друг напротив дружки в его кабинете и врали. Чем еще заняться-то?

— Ты мне не дерзи, Корчагин! Это еще надо проверить.

— Гусев, не дерзи! — Послышалось откуда-то из задних рядов. Получилось очень похоже, прямо как в фильме про личинку Терминатора.

— Может я уже сяду? А то чего стою тут, народ провоцирую. А вы потом скажете, что Корчагин, разгильдяй и лентяй, снова гонялся за дешёвой популярностью у одноклассников.

— Даже так? — Подняла бровь классная. — Садись.

Похоже, она поняла, что во взглядах конкретно на меня у шефа создалось совсем другое мнение. А и не удивительно, когда два мужчины садятся за стол переговоров, они могут не договориться, но друг друга более-менее поймут. Как минимум мотивы собеседника. А про женщин нам-мужикам никогда ничего непонятно. Может, я льщу себе, может директор никакого мужчину и личность во мне еще не разглядел? Тогда он очень хороший педагог и политик, ввел меня в уверенность, что у нас взаимовыгодное партнерство, а не сюсюканье с ребенком.

«После урока у нас с пацанами было что обсудить, да и девчонкам было интересно. Поэтому и возникла странная ситуация, когда у окна в широком школьном коридоре сформировался круг из мальчишек, а вокруг него второй — из наших одноклассниц. Девушки были в теме производства роликов, наблюдали процесс обкатки, но чтобы их одноклассник написал в настоящий всесоюзный журнал? Да не письмо, а целую статью? Да еще ответ пришёл, что собираются печатать? Не может быть такого! Такое только в кино показывают, где все школьники идеальные, ходят чистенькие, говорят понаписанному и питаются светлыми коммунистическими идеями. А как только кто не в тему вякнет — это значит хулиган, преступник и конченый тип. И такому персонажу одна дорога — в тюрьму. Или наоборот — раскаяться и пойти на бандитский нож, закрывая собой комсомолку. Вариантов, где барыга или аморальный тип живёт долго и счастливо в советском кино и литературе не имеется».

— Так чего, тебя не из-за Евсюка вызывали?

— А он при чём?

— Ну как… ты же его опять отмудохал. У него перелом снова сместился, теперь еще месяц в гипсе ходить.

— Ну и походит. Зато домашку можно не делать — я легкомысленно отмахнулся от предложенной темы. Но тут в разговор вступила Танька.

— Ага. Ты что, не соображаешь! Он же был на секции чуть ли не лучшим учеником, у них соревнования на носу. А из-за тебя он пролетает и мимо соревнований, и мимо разряда по боксу.

— О как, не повезло пацану.

— Точно. Он теперь от тебя не отстанет, мстить будет, — заключил Антоха.

— Попал котёнок конкретно. Теперь только в другую школу переводиться.

— Точняк!

— Я ж его теперь на каждой перемене… — еле удержался, чтоб не матернуться — бить буду. Пока он не свалит отсюда.

— Погоди, так это ты про Евсюка, что ли? Что в другую школу уходить?

— А про кого? Иванов вроде вменяемый, я его обещал не гнобить, если вякать не станет.

— Не что? Что ты обещал?

— Не гонять Толстого.

— Так ты правда тогда их обоих избил? И про кастет правда?

— Про кастет врут.

— Врут, как же. А откуда синяки чёрные у Сашки? Ашки говорят, на физкультуре в переодевалке видели.

— Видели они… У меня тогда в кармане строительный отвес завалялся, вот им и бил. А подглядывать в раздевалке лучше за девками, это для организма полез… — Прилетевший по башке портфель обозначил точку зрения наших девушек на проблему. — Ай, молчу! Ни за кем подглядывать нельзя! Всё, был неправ!

— То-то ж! А то смотри, мы не Евсюк, накинемся скопом, никакой комитет комсомола не заступится. — Голос Тихоновой был суров и многообещающ. А потом она прыснула, за ней все девчонки, видимо представившие, как они станут валять меня.

— Мальчишки, мы вообще-то не за этим рядом с вами стоим.

— А что, просто так пришли, соскучились типа? Кто вечером со мной в кино? — Чуга, он такой, он известный спец по общению с женщинами.

— Да пошёл ты со своим кино! Лучше расскажите про статью. Что у вас происходит, нам же интересно!

«Наши пацаны, гордые своей важной ролью в этом таком взрослом проекте, павлинами стали ходить перед своими одноклассницами, во всех деталях рассказывая все подробности истории. Даже те, каких я сам не знаю. У меня даже сложилось впечатление, что и статью писал не я, а они. Как те казаки письмо турецкому султану».

О! Султан, султан… А не отсюда ли растут корни той самой сказки про царя Салтана? Случайности неслучайны. Тогда и Гвидон откуда-то взят. Гвидо… Гвидо? Создатель Пифона, это который язык программирования? Мимо. Тогда Гвидо д’Ареццо, создатель нотной грамоты! Кстати, аж в одиннадцатом веке жил, причем монах. Практически Пифагор от музыки. Мог Пушкин знать про него? Есть у меня такая привычка задумываться о постороннем и не очень важном посреди толпы и шума. Мне они не мешают думать, мне вообще никто не мешает, пока в бок локтём не начнет пихать.

— А? Чего пихаешься?

— Так когда тебя напечатают? Да, когда напечатаю в журнале ПРО НАС?

— Думаю, пару месяцев надо обождать.

— А чего так долго?!

— Сначала от меня ответ дождаться должны, что я согласен…

— Охренеть! Кому-то твоё согласие потребовалось!

— Потом подписать номер в печать. Следующий выпуск сто процентов уже свёрстан и утверждён, так что только в позаследующем. И вообще, куда торопиться? Братцы, слава от нас никуда не уйдет. Верьте мне!

«Это вообще в работе журналиста основное и чуть не главное — чтоб тебе верили. Кто-то ухитряется и без этого обходиться, бывают таланты. Все читают, ржут и восхищаются — как же складно человек врать умеет! Да, не верят, но ведь читают, отзывы пишут, создают информационный шум. Любой шум для автора полезнее тишины. Даже когда ругают, и то хорошо для журналиста. Обязательно кто-то купит издание с целью вникнуть: кого ругают, что он там наврал? Опять же, если автора ругают твои противники, значит писал твой союзник. Всякий знает — враг моего врага мой друг». — такие глубокие мысли я теперь записываю в дневник. Не для себя, а на всякий случай. Кто ж знал, что у меня так шикарно выстрелит история со статьёй. Поправочка — еще не выстрелила, мы пока ждём. Ждём и набираем литературный материал. Я точно знаю, бывают такие странные главные редакторы… Придёшь с рекомендацией, резюме, публикациями, а он такой: «А вы вообще пишете? Для себя в стол пишете?» И не дай бог сказать, что не пишешь. С этого момента ты для него умер. Так что рассказики, заметки, черновики, которые никогда не собирался публиковать держи под рукой и будь готов доказать — ты не репортёр-попрыгунчик, а Литератор. Мастер короткого текста. Так что пусть будет дневник, да не просто, а с подвыподвертом.

26 октября 1981 года

«Дорогой Леонид Ильич! Если ты сейчас читаешь эти мои строки, значит я пал в неравном бою за нашу Советскую Конституцию, конституцию победившего социализма, как мы с тобой думали, принимая её. Помнишь, как недавно отмечали? Не в смысле, что вместе, а в том плане, что одновременно — седьмого октября. Так вот, дорогой ты наш Ильич, есть твари, растоптавшие основной закон нашей жизни.

Топтать они начали его в субботу на третьем уроке. Нас вывели на школьный двор, опутанный колючей проволокой, поставили под стволами наведенных на шеренгу школьников пулемётов, а потом зачитали приговор. Всем скопом, не размениваясь на фамилии и совершенные преступления. Кто-то плакал, половина приговоренных бодрилась и кричала бодрое разбойничье: „На ножи! На ножи!“».