Юрий Ра – Бабочка под сапогом (страница 16)
— Жорж Милославский, Тула, второй период. После учебки в Шепетовке. Определили на КБУ.
— О, еще один молодой на кабину пришел, Бондаренко, тебе полегче теперь будет шуршать.
— Да мне без разницы — молодой, по виду младший сержант чуть косил. Я и не знал, что теперь и с косоглазием берут. То-то бывшие одноклассники рассказывали дичь. После десятого одному из них не разрешили поступать в институт, нашли ишемию и предписали сначала полечить её. А осенью призвали. И в учебке встречались не только лунатики, но и астматики. Гребут сейчас всех подряд. По-Суворовски воевать собрались генералы, не числом, а умением.
— Так, душара, собрал носки и пошел стирать. — Это что у нас за умник «с раскосыми и жадными глазками»? Такие эксцессы надо купировать. Сейчас просто на вшивость проверяют, надо процесс подогреть. Всё как в школе, только дети постарше.
— Ты, прищуренный, рот закрыл, пока не представился. Назовись, потом рассказывай, чем труд оплачивать будешь.
— Да ты обурел в корень! Сейчас я тебя учить буду.
— Один учить будешь или за помощниками побежишь?
— Дух, у нас таких резких не любят, мы тебя сами поучим — сбоку подтягиваются старослужащие, судя по виду, и видимо с нашей батареи.
— Ну погнали, дедушки. Посмотрим, кому костыли выпишут.
— Не сейчас. После отбоя поговорим с тобой. Послушаем, как петь будешь.
— Я хорошо пою, так хорошо, что мне в школе учитель по пению сразу разрешил не петь — мол уже молодец, старательный парень. Так что обиженным не уйдет никто. — Ставки сделаны, играть буду на все.
«Полк, строиться на ужин!» Угу, посмотрим, как тут ходят и как тут кормят. Ты гляди, построились практически по-военному и пошли в ногу, хоть и не строевым. Дежурный по части командует песню. Что, и песню запоют? Поют, причем как-то весело и в охотку весьма патриотическую песню:
Ну да, такую песню любой солдат подхватит, пророческая песня в стиле Нострадамуса. В столовую входим не «слева в колонну по одному», а как оно кому восхочется. Дембеля нехотя бредут самыми последними, всем своим видом показывая, как им надоела вся эта казенная еда. Мол, вкушать пищу пришли исключительно по причине воспитанности, чтоб не обижать поваров. Как неожиданно, вроде заходил в солдатскую столовую, а попал в банкетный зал. Даже сравнить затрудняюсь с чем-то иным. Высокие потолки, как положено для таких зданий, тюль на окнах, в простенках фотообои, на столах-то мама родная! — салфетки крахмальные в пластиковых вазочках и веточки какие-то для украшения. Но салфетки, смотрю, никто не хватает — для красоты, получается, их поставили. Раздача отделена от зала не каменной стеной, а хлипенькой на вид перегородкой с зеркалами. За такой хлипкой стеной не отбиться от вала голодных солдат, говорю авторитетно. Бывал я в столовой одного танкового полка — там стена как положено, в два кирпича, крупнокалиберную пулю не сдержит, но толпу голодных абреков из черной дивизии — вполне. Над зеркальной перегородкой висел дискотечный шар. Самый обычный шар под потолком, обклеенный маленькими кусочками зеркал. У меня нет версий, зачем он тут. А зайдя за стойку, я умер. То есть тело продолжало толкать по полозьям раздачи поднос, руки ставили на него тарелку, кружку, получали хлеб с маслом, но без участия мозга. Потому как мозг словил когнитивный диссонанс. Почему за стойкой раздают пищу женщины? Такие вот настоящие румяные женщины, у которых в нужных местах помада, тушь, полушария угадываются, какие у солдат точно не водятся, а видятся в снах. Зенитно-ракетный полк, я не так его себе представлял… Мне потом объяснили, что гражданские женщины наняты для обслуживания только в нашей столовой, где кормятся зенитчики и артиллеристы. В танковых полках всё как везде. И дискотечный шар только у нас, а для чего он тут висит — никто не знает.
Да, служить тут можно, осталось только выжить этой ночью, а потом следующей, и позаследующей. Честно сказать, у меня вообще в планах лично моя смерть не значится. Надо просто верить, что найти выход можно в любой ситуации. А если не нашел — попробуй пробить новый. Взрывчатки нет, бей кувалдой. И выход появится. Мне как-то рассказывали про одного не очень сообразительного, но старательного и сильного мальчика, которому дали головоломку из проволочек. Он её решил силовым методом. Так и я живу — что не могу решить через дискриминант или по теореме Виетта, решаю третьим способом — силовым.
За что люблю зимнюю форму одежды, так это за нижнее бельё. Ходишь по расположению не дураком в трусах, а белым привидением. И напоминаешь сам себе крестьянина с картин прошлого девятнадцатого века. А еще в исподнем есть рукава, которые скрывают наруч с верным кистенем. Нет, я даже не пробовал привезти его с гражданки — глупо рисковать и везти то, что можно собрать из подручных средств в любой момент. Так что мой теперешний кистенек родом из Шепетовки. А наруч не кожаный, а суконный. Под дерматиновым рука потела. Когда он на моей руке? Исключительно в моменты, когда могут возникнуть потенциально конфликтные ситуации, то есть всегда. Только моюсь без него. Как интересно возвращаются привычки девяностых по мере приближения этих лет. Или просто в войсках атмосфера такая? Кто-то сказал, что армия — срез общества. Мол, в здоровом обществе не появилась бы армия с дедовщиной. Не знаю, в здоровом не жил. Поколение отцов и чуть помоложе говорили, что у них никакой дедовщины не было. А те, кто постарше на пяток лет уже вовсю делились деталями и нюансами этого явления. Как с этим в заграничной армии? Спросите того, кто там служил. Я стараюсь не рассуждать о том, чего не видел.
Перед отбоем у нас даже какое-то побатарейное построение в расположении было с пересчетом по головам и сверкой со списками. И да, я в списках уже значился. По команде «Отбой» свет погас, кроме дежурного освещения, народ в большинстве улегся в кроватки, пора и мне на боковую. «Боец, подъем, — раздалось над ухом шепотом — пошли в сушилку. Разговор доразговариваем, ждут уже тебя.» Чтоб я лучше слышал, по затылку несильно стукнули пятерней. Ну это он зря, конечно. Язык жестов — штука заразная. В полутьме плохо видно, что за воин такой смелый ждет, когда я поднимусь. Подождешь, я сейчас галифе надену. Психологически удобнее вести переговоры в штанах, чем без них. Опять же исподнее на одной пуговке, потеряться может. Обуться. Здесь вам не тут, по расположению ходят в сапогах, так что сую ноги через портянки в сапоги, шевелю пальцами. «Давай быстрее уже, не копайся!» — шипит нетерпеливый посланец.
Ну вот он и дождался. Я поднимаюсь и иду к выходу. На шаге резко повернулся назад, вынеся левый локоть в сторону, и вложив в него импульс. Неудачно попал — вскользь и по шее. Противник не упал, хотя на шаг его снесло. Значит надо продолжать атаку. Прямой удар кулаком в солнечное сплетение, готов. Добавил ногой по лежачему туда же, но несильно. Я погасил его даже не столько от обиды за подзатыльник, а просто, чтоб на одного противника меньше было. Он в любом случае бы не дошел до сушилки. А я дойду, незачем устраивать диспут в расположении при всех. Иду мимо тумбочки дневального, он как дисциплинированный боец сидит на тумбочке. То есть, какие-то незыблемые вещи есть в Советской Армии, не все завоевания Революции утеряны. В умывальнике двое бойцов в исподнем что-то стирают. «Парни, свалили отсюда ненадолго!» — пусть покурят, свидетели лишние ни к чему.
— Привет честной компании! Я смотрю, вы вчетвером решили, что так меня легче переубедить? Или чисто за жизнь побазарим?
— Как там тебя, Милозванский, ты не понял, что здесь не учебка. Вот мы тебе сейчас и объясним.
Глава 10
Тяготы и лишения
Как-то неожиданно жестко получилось, опять же комната тесновата оказалась. Одному против нескольких противников хорошо у узком проходе или на открытом пространстве, а так… Четверым досталось весьма сильно, и одним из этих четырех был я сам. А самый умный из этих бойцов оказался дембель, он вообще не полез в драку, решил не искать себе поводов задержаться здесь или где похуже.
Месилово началось резко и без рассусоливаний, мне хотелось поставить жирную точку в вопросе угнетения меня по возрастному цензу, а противникам — аргументировать свой взгляд на вещи. Так что, когда они бодро пошли ко мне, кистень начал летать по бедрам и плечам, в голову поначалу не целился. Очень быстро он бы пойман с захлёстом на руку, пошел тесный контакт, в котором моя голова встретилась с трубой системы отопления — занавес.
Смутно помню, что после этого меня уже не били, кто-то тащил, кто-то что-то говорил, кажись, я слегка блеванул — значит сотрясение мозга. Познакомились, сделал заявочку в коллективе, теперь можно и в больничку. В медицинской роте, где я проснулся ближе к обеду, меня уже после этого самого обеда навестили сослуживцы — боевые друзья. Мы же в одной батарее, как они не могли прийти к своему практически другу. Товарищи мне рассказали, как было дело. Сам я по причине мозготрясения не помнил деталей. Оказывается, Милославский после отбоя шел вниз покурить, а навстречу поднимались по лестнице двое накуренных, в хорошем смысле слова, бойца. Я споткнулся, сам полетел башкой вниз и как кегли свалил этих двоих, не ожидавших такого события. Да уж, они точно такого не ожидали. В результате одна из кеглей получила перелом ключицы, второй достался перелом плюсны на стопе, их там много, аж пять штук, а у третьего, которого не было при сем событии, большая гематома бедра, но он молча ходит, хромает и не светится перед командирами. Припоминаю, когда тесно сошлись, старательно вбил каблук в чью-то стопу, видимо удачно, плюсну сломал. Солдаты с переломами, как мне сказали, тоже в мед. роте, только в другой палате. Мед. рота, как выяснилось, находится через три казармы от нас, парням было несложно дойти и навестить сослуживцев. Рассказ свой Пасечник с Бондаренко закончили вопросом — согласен ли я подписаться под такой расклад, когда будут опрашивать. Вроде как комбат дал понять, что его данная история тоже устраивает. Ну да, никому не нужны расследования и следаки в полку. Военные следователи офицерам ничуть не роднее милицейских. Пасечник пришел как парламентер от дедушек, а Юрка Бондаренко как представитель молодого поколения и мой командир отделения.