Юрий Попов – Тайна философии Гегеля. Язык и стиль мышления в «Феноменологии духа». Краткий комментарий (страница 6)

У Гегеля вместо человека изучаемые предметы и явления мыслит мировой разум, который без большого ущерба для смысла можно было бы считать сознанием всего человечества или мировой наукой. Ведь и у Фихте тоже абсолютное Я или бог есть всего лишь мировой моральный порядок. Гегель, правда, возражает в предисловии к «Феноменологии» против такого понимания бога, однако позволительно предположить, что эта оговорка вызвана тем, что указанная формулировка породила обвинение Фихте в атеизме и изгнание из университета. Думать так заставляет слабость аргументации, которой Гегель подкрепляет свое мнение на этот счет: когда мы называем абсолютный разум мировым моральным порядком, мы тем самым ничего к нему не прибавляем. Очевидно, однако, что верно обратное. В самом деле, общественное сознание человечества, как бы его ни называть, постижимо даже эмпирически, а вот, называя его еще и мировым или абсолютным разумом, мы ровным счетом ничего к нему не прибавляем.

Обратимся к еще одному отрывку из предисловия, в котором рассмотренные выше выражения выглядят теперь уже, может быть, не столь шокирующими или даже понятными по своей интенции. Мы, правда, удалили из него небольшой фрагмент о целесообразности, каковую Аристотель считал объективно присущей природе, в то время как Кант полагал ее вносимой в природу только сознанием человека; Гегель же находит нужным восстановить точку зрения Аристотеля, придерживаясь мнения, что Кант имеет дело с «вымышленной природой». «Хотя зародыш и есть в себе человек, но он не есть человек для себя; для себя он таков только как развитый разум, который превратил себя в то, что он есть в себе. Лишь в этом состоит действительность разума. Но этот результат сам есть простая непосредственность, ибо он есть обладающая самосознанием свобода {обнаруживается для себя сначала только эмпирически через наличия в себе свободы}, которая покоится внутри себя и которая не устранила противоположности и не отвращается от нее, а с ней примирена. Сказанное можно выразить и так, что разум есть целесообразное действование… Осуществленная цель или налично сущее действительное есть движение и развернутое становление, но именно этот непокой и есть самость, и она равна названной непосредственности и простоте начала потому, что она есть результат, то, что вернулось в себя; но то, что вернулось в себя, есть именно самость, а самость есть относящееся к себе равенство и простота».

Итак, читатель «Феноменологии» будет вместе с ее автором следить за тем, как наука и прежде всего философия шаг за шагом проникала все глубже в природу вещей, переходя каждый раз от предмета, заданного в себе, к раскрытию его для себя (для читателя и автора он может быть с самого начала раскрыт в обоих указанных аспектах). В некоторых случаях появляются представления «для себя» без «в себе». Это такие взгляды, которым на самом деле нет соответствия во внешней предметности, стало быть, разного рода иллюзии, без которых никогда не обходилась ни одна наука. Знание «в себе и для себя», напротив, является таким, в котором истина представлена в предельно объективной форме. При этом Гегель нередко говорит об изменении не представлений о предмете в ходе его все более глубокого постижения, а об изменении самого предмета, поскольку для него как объективного идеалиста внешний мир существует независимо от нас и навязывает нам представления о себе. Предмет поэтому сам раскрывает свои моменты, сам указывает на другие предметы, сам подвергает себя отрицанию, сам сливается с знанием о себе и так далее. При этом, конечно, вовсе не предполагается, будто предмет наделен глазами и сознательными намерениями. То, что он сам раскрывает себя, надо понимать в том смысле, что его суть можно теперь раскрыть из одних только присущих ему внутренних оснований, так сказать изнутри. В том же случае, когда он раскрывается полностью или частично извне, тогда он объявляется раскрытым пока еще только «для некоторого иного». Стадия «в себе и для себя» пока еще не достигнута.

Особо надо сказать о так называемом абсолютном знании, к которому приходит в конце концов «Феноменология». Речь идет о таком знании, которое охватывает как внешний, так и внутренний мир, образуя возвышающуюся над ними еще одну сферу. Подобное структурирование всей предметной области того познания, которое должно привести к универсальной науке о последних основах бытия, указав одновременно пределы и возможности чисто философского знания о боге, свободе и бессмертии, приобрело принципиальное значение сначала в критицизме Канта. Затем и онтология Фихте включает в себя наряду с Я (внутренний мир) и не-Я (внешняя природа) также и абсолютное Я, которое должно было синтезировать то и другое. Также и у Шеллинга общая структура бытия и последовательность их рассмотрения аналогичны. Только будучи объективным идеалистом, он начинает с анализа не-Я на стадии натурфилософии, затем на стадии трансцендентального идеализма обращается к Я и после этого берется за анализ абсолюта. Надо сказать, эта последняя часть философских исканий Шеллинга представляет собой самое слабое звено всего его философского наследия. Недаром в размышлениях на эти темы у него ушло чуть ли не полвека, полвека раздумий и сомнений. В конечном счете он не нашел ничего лучшего, как объявить абсолют или бога раздвоенным на темное начало и светлое. Изрядно затасканная еще древними богословами разных религий эта неказистая идея подверглась остроумной корректировке в учении Гегеля об абсолютном знании. Его мировой дух или мировой разум, приступая в лице человека к изучению внешнего мира, поначалу и в самом деле видит в нем только что-то чуждое себе, враждебное и темное. Однако, углубляясь в сущность даже явлений неорганической природы, он обнаруживает там за нагромождением случайностей закономерность и гармонию, а уже у самых низших из растений вроде мхов и лишайников можно увидеть даже зачатки организации и целесообразности. Тем более общественные институты, многие из которых кажутся навязанными согражданам и чужеродными, на деле при углубленном анализе обнаруживают свою полезность и необходимость. Напомним, что у него даже война представляется чем-то не просто неотвратимым, но и даже разумным, стало быть, выполняет какую-то так или иначе полезную для всех функцию. Также и преступник в изображении Гегеля, когда совершает незаконные деяния, тем самым не просто противопоставляет себя обществу, как обычно говорят, а отделяет себя от самого себя. Будучи изобличенным и изолированным, возвращается к самому себе; его своеволие сохраняется, но оно обуздано силами общества и примирено с собой. Преступник, стало быть, в принципе сам одобряет направленные против него действия сограждан как осуществляемые и от его имени тоже, но, конечно, при справедливом правосудии и разумных общественных порядках.

Гегель вообще склонен оправдывать все сколько-нибудь масштабное и устойчивое, каковое относится им к сфере действительности. Последняя категория входит у него в число достаточно точно определенных и вполне последовательно используемых в процессе изложения. Под действительностью имеется в виду та часть бытия, которая уже раскрыта в своих существенных, называемых у него также иногда субстанциальными, свойствах, а также в необходимых связях и отношениях. Таким образом, его знаменитые слова «все действительное разумно и все разумное действительно» ни в коем случае не следует относить ко всему, что существует. Скажем, под действительностью разума имеется в виду только разум, справляющийся со своим природным предназначением, а государство как действительность является разумным институтом лишь в качестве общей идеи, но далеко не в каждом своем случайном воплощении.

Таким образом, применительно к мировому разуму все сказанное означает следующее: в момент достижения последней глубины он обнаруживает, что, постигая внешнюю природу, оказывается, постигал самого себя. А шеллинговское различение в абсолюте темного начала и светлого остается в силе только в качестве его стартового состояния. Теперь мировой дух знает, что, когда он смотрел на первых познавательных ступенях на природу как на нечто неподвластное ему, враждебное и темное, он на самом деле отделил себя от самого себя. Но в итоге длительной эволюции научного и философского познания мировой дух вернулся к себе. В глубине всех вещей лежит идеальное, разумное начало, и он это окончательно постиг, сотворив философию Гегеля, вобравшей в себя все самые утонченные достижения предшествующих философских школ. Можно сказать и так: разум теперь знает, что он есть вся действительность (как сотворенная человеком, так и хорошо им изученная и освоенная природная), и знает эту действительность как разумную.

Если суммировать теперь приведенные в этом разделе соображения об используемых Гегелем языковых средствах, то нам никак не избежать того вывода, что их применение не просто далеко не беспочвенно, ими создается дополнительная языковая гибкость в сочетании с многогранной выразительностью. Может быть, вообще стоило бы заговорить об оценке гегелевского наследия как далеко небезуспешной попытке лингвистического творчества ради адекватного представления философских проблем. Вполне может быть, что когда-нибудь сама эта идея пользоваться выражениями «в себе», «для себя», «равенство с собой» и так далее найдет своего продолжателя. В отношении двух первых из названных оборотов можно уже сейчас без долгих пояснений утверждать: различение между авторской позицией или авторским видением проблемы и изображением ее же глазами других, тех кого автор описывает, настоятельно необходимо не только в философском, но и вообще в гуманитарном творчестве.