Юрий Поляков – Честное комсомольское! (страница 8)

– Если вспомнить острую сатиру на власть в вашей пьесе «Чемоданчик», у вас большие шансы впасть в милость.

– Не совсем так. Власть не любит, когда ее критикуют с патриотических позиций. С либеральных – пожалуйста. Например, хорошая продюсерская группа захотела экранизировать этот мой «Чемоданчик» и мы подали заявку, как и все остальные, в Фонд кино, который для того и существует, чтобы за счет государства поддерживать кинематограф, опирающийся на серьезную литературу. И я вам хочу сказать, что, – несмотря на то, что я к тому времени был уже членом Общественного Совета, нам трижды отказали. Причем, ничего не объясняя. При этом легко выделили деньги на фильмы тех авторов, которые сейчас бурно негодуют, что власть взяла их за горло.

– Интересная ситуация получается. С 2014 года общественность сотрясают скандалы, связанные с фильмами. Начиная с «Левиафана» Андрея Звягинцева. Ну, трудно вообще вспомнить такую жесткую реакцию со стороны зрителей, какая была на этот фильм, потому что большинство аудитории посчитало его плевком в душу русскому человеку. Тем не менее, на Западе этот фильм завоевал много призов. А сейчас появилась вдруг «Матильда» Алексея Учителя, которая тоже почему-то вызвала бурную реакцию. Это закономерно?

– Почему вызвал у нашего зрителя раздражение «Левиафан»? Из-за критики российской действительности? Не думаю. Почитайте мой роман «Грибной царь». Там критики не меньше, а то и побольше. Дело в другом: в Звягинцеве людей раздражает его какая-то утробная неприязнь к России, к нашему народу, к русским… А этого не скроешь.

– Почему же государство выделяет деньги на фильмы, которые не приносят каких-то моральных дивидендов этому же самому государству? Государство обязано как-то заботиться о своем имидже… Эти фильмы не должны разрушать само государство, мы так понимаем…

– А вот ответьте мне на такой вопрос: те люди, которые к 2001 году, когда Путин стал президентом, довели нашу страну практически до развала, до полного морального и экономического краха, до положения американского лакея, – они где сейчас? На Марс улетели, в Сибирь отъехали или в хосписах свою вину искупают? Где они работают?

– В «Роснано», например.

– Они остались в государственных структурах на больших постах и перешли в «спящий» режим… Понимаете, в искусстве скрыть свое истинное отношение к стране, к народу, к людям невозможно. На экране все видно, как под увеличительным стеклом. Я в середине 1990-х вел передачу на телевидении… И вот я еду в метро на прямой эфир и вдруг с ужасом понимаю, что не выключил чайник дома! Вернуться уже не успеваю. Мобильного телефона тогда не было. Во всяком случае, у меня. Опоздать на прямой эфир я тоже не могу. Ну, думаю, гори все огнем… После эфира подходит ко мне режиссер передачи, очень опытная, телевизионщица с большим стажем, Роза Михайловна Мороз, и спрашивает: «Юрочка, что с тобой сегодня, о чем ты все время думал? У тебя в глазах, даже когда ты улыбался, тревога была».

– Но в фильме-то нет глаз режиссера!

– Есть! Вот в том-то и дело: искусство – это те же глаза на экране, да еще крупным планом. Ты можешь говорить все, что угодно, но, если ты не любишь «этот» народ, если ты «эту» цивилизацию считаешь «помоечной» – а Звягинцев именно так ее видит – зритель сразу чувствует и не прощает.

– Но «Матильда»-то тут каким боком?

– Да это вообще костюмированный альковный гламур… Вампука. То, что вокруг этого в общем-то дорогого, но художественно беспомощного фильма поднялись такие страсти, – виноваты наши импульсивные патриоты, которые сначала вопят, а потом думают. Вы заметили: как только посмотрели фильм, разговоры закончились. Потому что говорить не о чем… А что вы хотели от Учителя, если в самом трагическом и плодотворном периоде жизни Бунина его заинтересовала только история, когда молодая любовница ушла от Нобелевского лауреата к лесбиянке? Это ведь главное в фильме «Дневник его жены»… Так с какой стати в истории царя Николая Второго режиссера будет интересовать трагедия государства, империи, трагедия народа? Он по другой части тела…

– Юрий, вот многие читатели, зрители, обсуждая «вредные» для государства фильмы, требуют цензуры. Они хотят, чтобы были какие-то органы, которые заранее читали бы сценарии: вот это будем ставить, это – не будем… Какая ваша позиция? Может быть, для этого ваш Общественный Совет и призван?

– Цензура, тотальная, которая была в СССР, в нашем государстве сейчас просто невозможна.

– А речь-то идет как раз не о тотальной. Мы ж не собираемся цензурировать всех творческих людей. Речь – о государственных средствах.

– Это не цензура. Цензура – запрет. А речь идет о восстановлении нормального профессионального контроля над идейно-художественным уровнем и направлением произведения. Как была организована эта система при Советской власти? Существовали редактора, художественные советы. Вот я, скажем, сценарист, предлагаю литературный сценарий и у меня его студия покупает. (Сейчас это делает продюсер.) Дальше студия или Госкино (ныне – продюсер) искали режиссера. У режиссера же – свое видение моего литературного сценария, пишет свой сценарий – режиссерский. Все это обсуждается. Даются советы, рекомендации. Иногда, жесткие. Но такого, чтобы литературный сценарий – одно, а фильм – другое, не было. Подобные казусы начались в перестройку. Я сам был одной из первых жертв презрения к первоначальному замыслу. И фильм «Сто дней до приказа» в результате не имел никакого отношения к моей одноименной повести. Я хотел закрыть этот фильм, но меня упросили этого не делать, потому что иначе сняли бы с работы моего приятеля Володю Портнова, который был главным редактором студии имени Горького и секретарем партийной организации. А у него – дети, и обстановка в стране тяжелая…

– То есть – сейчас у нас цензуры вообще нет? – Унасонатеперь-корпоративно-политическая.

И выражает интересы не государства, не народа, а корпораций и политических кланов.

– И государство ничего не может противопоставить этому?

– С этим бороться очень трудно. Вот вам пример… В свое время по просьбе Администрации президента мы учредили общефедеральную литературную премию «За верность слову и Отечеству».

– Да, была такая.

– Прежняя Администрации Президента была озабочена тем, что основные федеральные литературные премии – «Большая книга», «Букер», «Нац-бестселлер» – они, как и «Золотая маска», – имеют, скажем мягко, либерально-экспериментальное направление. В этом ничего плохого нет, если одно направление не становится монопольным. И чтобы немного перекос устранить, была создана наша премия, нам выделили деньги, гранты, мы ее раскрутили за пять лет, превратили во влиятельную, писатели с патриотическим взглядом воспрянули: «Ого, оказывается, мы тоже нужны государству!..» И вдруг год назад – хлоп! – сделали вид что нашей премии нет, то есть, в финансовой поддержке она не нуждается. А премия без денег – это как женщина без взаимности. Понятно, что я сам не наберу деньги на это дорогостоящее мероприятие. И вышло так: для «Большой книги», «Букера» и так далее деньги нашлись, а для единственной общефедеральной литературной премии с государственно-патриотическим отчетливо уклоном – нет. В итоге: она тихо, без райкинских воплей исчезла. И что?

– А в результате появляются уренгойские мальчики.

– Да, да. Уренгойские мальчики – это следствие. В этом все дело…

– Юрий, одни говорят – сейчас надо спасать культуру. Другие – министра Мединского. Третьи – Минкульт в целом… А вы как считаете?

– Хочу заметить, у нас впервые за много лет во главе этого ведомства человек с отчетливо патриотической точкой зрения на культуру.

– Отсюда следует, что вы будете рьяно защищать министра культуры Мединского.

– От облыжных нападок надо защищать любого человека, а тем более министра, на которого нападают именно за его государственную патриотическую позицию.

– А вы как собираетесь биться за министра, – боксерские перчатки наденете, что ли?

– Зачем перчатки? Достаточно аргументов. А их в избытке.

– Нам кажется, с Мединским вообще ситуация парадоксальная. Потому что его бьют и оттуда, и отсюда. И справа, и слева.

– Да. В этом-то и дела.

– Но, нам кажется, он никого не боится…

– А Мединский сам отобьется…

– Это же он вас призвал в Общественный Совет?

– Вообще-то, меня избрали. Но было бы хорошо, если бы где-то в управлении кадрами Администрации президента имелся такой аппарат с дырочкой: приходишь за новым назначением, суешь палец, и выскакивает надпись: «Патриот». Или: «Патриот условный». Ну, или: «Антипатриот».

– Вы шутите?

– Конечно, но, как говорится, в каждой шутки есть доля шутки. Во власти антипатриоты работать не должны. В бизнесе – ради Бога, только все в офшоры не утаскивайте… Я сталкивался с очень высокопоставленными людьми, слово «патриотизм» их губы еле-еле артикулируют! Если бы вы знали, как им тяжело это делать…

– Можете назвать их имена?

– Да, конечно – сейчас закончим разговор, я вам набросаю по алфавиту… Они во власти ради себя и ради своего клана, а не ради страны и народа. Это чувствуется. И вот у нас в кои-то веки появился министр не только с отчетливо патриотическим взглядом – такие были у нас и раньше – но еще и с хорошей деловой хваткой. Но вы же понимаете, что все в конечном счете делает среднее звено.