Юрий Пахомов – Трагедия в крепости Сагалло (сборник) (страница 2)

– Ну, счастливо, Стефан. Только будьте осторожны. Обстановка в районе Омо сложная, среди племен гачига волнения. Если верить газетам, были случаи нападения на туристов.

– Пожелайте мне ни пуха ни пера.

Соумс пожелал.

– Идите к черту!

– Что? – Соумс от неожиданности выронил карандаш.

– Так у нас, у русских, принято отвечать. Иначе не будет успеха в деле.

В приемной я поцеловал Люси руку.

– Храни вас Бог, Стефан.

– С Богом у меня долгосрочный контракт. Плюс страховка. А это вам. – Я протянул Люси миниатюрную матрешку, в которую чудом помещались еще две поменьше.

– Благодарю, очень мило. Когда будет готов паспорт, билеты и сопроводительные письма, я позвоню. Хотя мне очень не хочется, чтобы вы уезжали.

Я подошел к окну: капли дождя прочерчивали оконное стекло.

Телеграмма, подписанная министром национального здравоохранения республики, составлена квалифицированно. Правда, несколько категорично. Суть: в мае 197… года в восьмидесяти милях от города Омо, среди людей племени гачига возникла эпидемия геморрагической лихорадки. Заболеванию людей предшествовала эпизоотия среди скота. По клинике – типичная лихорадка Рифт-Валли. Типичная… Нужны серьезные основания, чтобы утверждать это. Геморрагические лихорадки – моя область, я занимаюсь ими без малого четверть века, еще с Сибири, и потому привык к сдержанным оценкам.

Мы связаны с республикой проектом борьбы с лихорадками. Работы ведутся несколько лет. К тому же момент удачный – наконец удалось получить вакцину. Испытания ее на волонтерах в клинике дали обнадеживающие результаты. Вакцину я испытал и на себе. Так что вреда она не принесет. А шанс спасти гачига достаточно высок. Какой уж тут отпуск?

Ситуация между тем в племени гачига (болотных людей) складывалась довольно острая. По предварительным данным, восемьдесят человек погибли, причем в основном дети. Не исключена угроза распространения эпидемии на соседние районы…

Вид из окна меня развлек. Я люблю Женеву, но сейчас мне почему-то было неприятно смотреть на чистые, отмытые дождем улицы. В середине мая в Москве не топят. А весна нынче не балует. Варя одна в пустой, холодной квартире. Да, известие, что отпуск мой временно откладывается, ее, конечно, не обрадует, придется что-то придумать. Ложь во спасение. Одно хорошо, удастся повидаться с Барри и Кристиной. А может, мы вместе отправимся к гачига в гости? Кстати, нужно собрать о гачига хотя бы элементарную информацию: нравы, быт, социальная организация. Эпидемиолог не может не интересоваться этнографией. Без знания жизни народа, его обычаев, верований невозможно изучить механизм передачи инфекции.

Если бы известный американский исследователь Картон Гайдушек не обратил внимания на бамбуковые палочки, которыми фори – аборигены Новой Гвинеи – лакомились после похорон родственников, тайна болезни «куру» так и осталась бы нераскрытой.

Оказывается, в бамбуковых палочках запекался мозг умершего, зараженного вирусом «куру», или, как его называют – «смеющейся болезни». Больной, что называется, с хохотом отходил на тот свет. Палочки с мозгом ели не из-за гастрономической извращенности – таким способом они собирались сохранить информацию, накопленную соплеменником за свою жизнь. Интересно, нет ли таких «милых» обычаев у гачига?

О Центральной и Восточной Африке я перечитал груду книг, были среди них и солидные исследования, и даже романы о кровожадных кочевниках – масаях. Но я никогда не слышал о народе гачига, населяющем глухой район на северо-западе от Великих озер.

3

В отпуск мы с Варей решили съездить в родную деревню Онорино. Я там не был лет десять, Варя вообще никогда не была. Так тянуло в родные места – спасу нет.

И когда решение было принято, я потерял покой. Сниться стали дорога, Онорино, дедовская изба, речка Турунгас.

Нет уже избы, да и деревни тоже нет. Слились мелкие деревеньки в село Отирка, а дальняя родня, что наезжает в Москву, переселилась в поселок Пихтовое на лесоучастке.

Дед рассказывал: деревню основал вятский крестьянин Онорин в конце девятнадцатого века. Дед и бабка тоже вятские, из первых таежных переселенцев. К моему рождению в Онорине стояло двадцать домов, и была начальная школа. Чтобы учиться дальше, мне после четвертого класса пришлось ходить в Имшегал десять километров тайгой, а потом перебраться в поселок Васисс – там школа-десятилетка, больница, клуб, электричество.

В Онорине электричество появилось только в начале шестидесятых годов. Дико звучит, но факт. При керосиновой лампе сидели, а то и при коптилке. Самый ближайший город – Тары, пятьдесят верст тайгой, по бездорожью.

Пароход я впервые увидел восемнадцати лет, когда ехал поступать в медицинский институт. Но ни пароход, ни Омск меня особенно не поразили – паренек я был начитанный. Больше всего удивил асфальт. После таежных троп да буераков не верилось, что дорога может быть такая ровная.

Мог ли я тогда предположить, что стану доктором наук, профессором, экспертом ВОЗ, что после нескольких лет работы в различных странах Африки обоснуюсь в штаб-квартире в Женеве?

Кажется, у американцев есть такая поговорка: «Человек, сделавший себя». Чепуха. Надо мной потрудились десятки людей, и в своем сиротстве я рано понял цену людского добра. Отца не помню, его убили в сорок первом под Москвой. Мама погибла на лесоповале – ушибло комлем упавшего дерева. Мне и десяти тогда не было. Вот и остались мы с дедом, два мужика – старый да малый.

С того времени начались мои хождения по родне, из избы в избу. Дед-охотник в тайге на промысле, я месяцок у двоюродного дядьки поживу, а там, глядишь, и к совсем чужим людям переберусь. Связка книг, узелок с тряпьем – вся недолга. Миром меня на ноги ставили.

В суматошной моей жизни отошла деревня Онорино на задний план, словно дожидаясь своего часа. И вот этот час настал. С нетерпением ожидал я, как сяду в Москве на самолет до Омска. От Омска до Тар – на «Метеоре». Ну а до Онорино, то бишь села Отирки – пятьдесят верст. Два раза в день автобус ходит. Но рассчитывать на него – значит не знать наших сибирских дорог. Опытный человек любому транспорту рад: самосвал ли, лесовоз на гусеничной тяге, бульдозер – словом, все, что способно перемещаться в пространстве, насыщенном увалами, колдобинами да колеями. И вот поездку в родные места приходится отложить на неопределенное время…

4

Когда два-три раза в году бываешь в Африке, к поездкам вырабатывается что-то вроде иммунитета. Едва я оказался в кресле «боинга» или «каравеллы», как тут же впадаю в анабиоз.

На этот раз полет был примечательным разве что изжогой. Компания «Эйр-франс» решила удивить пассажиров экзотической кухней, на обед подали вареную кукурузу с ломтиками перца под соусом. Действие соуса не смогли нейтрализовать две бутылки содовой.

В столицу республики Ампала я прилетел в полдень. И сейчас, после чашки кофе, испытывал чувство, которое с известными натяжками можно было назвать «приливом энергии».

Теперь общительному бармену непременно хотелось узнать, что сделать, чтобы ему не заразиться СПИДом. Посоветуй я ему принять мусульманство или иудаизм, он бы, наверное, серьезно задумался. Паника – страшная штука.

До города Омо можно добраться на автомобиле. Но после ливней дороги в буше размыло, и президент выделил в мое распоряжение самолет.

– Хелло, мистер Эрмин?!

– Да, это я.

Ко мне подошел светловолосый толстяк в голубом комбинезоне – вылитый Гаргантюа с иллюстраций Доре, – протянул руку.

– Майкл Грим, сэр. Пилот. Имею приказ доставить вас в Омо.

– Отлично.

– Груз есть, сэр?

– Термоконтейнер с медикаментами, чемоданы, пара коробок. Вон они, у стойки. Много?

– Чепуха. Эй вы, – крикнул пилот двум боям, стоявшим возле дверей, – волоките чемоданы к самолету! Да осторожнее, в том контейнере атомная бомба. – Грим захохотал и удалился.

Я ожидал увидеть крошечный моноплан, который обслуживает богатых туристов в национальных парках. Канадский «турботраш» выглядел вполне внушительно.

Майкл Грим молчал ровно столько, сколько понадобилось, чтобы поднять самолет в воздух. Когда мы взлетели, его язык заработал вовсю. Первым делом Майкл сообщил, что женат, имеет двух детей, семья, естественно, в Канаде. А что им делать в этом проклятом месте? Сам он в Африке третий год, сначала был частным пилотом у одного миллионера-португальца, катал его черных девок. Отличная была работенка. Но потом миллионеру дали под зад, и ему, Гриму, приходится теперь травить мошек и опылять плантации.

Скосив на меня глаза-пуговицы, он вдруг добродушно поинтересовался, не еврей ли я.

– Нет.

– Поляк?

– Русский.

– Самый настоящий?

– А какие еще бывают?

– В Канаде со мной по соседству живут русские. Они никогда не были в России. А вы, сэр?

– Я из Сибири.

– О-о! – Он уставился на меня с таким изумлением, словно я у него на глазах оброс медвежьей шерстью.

– И зачем вам понадобилось лететь в Омо? В этой дыре малярия, комары и скука.

– Среди местных племен эпидемия лихорадки.

– Вы собираетесь лечить туземцев?

Я кивнул.

Майкл Грим презрительно выпятил нижнюю губу. Человек родом из Сибири, который лечит туземцев, недостоин внимания, даже если за ним сам президент присылает самолет. Хорошо, что я не сказал ему, что я эпидемиолог.

Порой мне кажется, что моя профессия куда более понятна воину из народности карамоджо, чем такому вот относительно цивилизованному человеку. Для карамоджо я – человек, изгоняющий злых духов. Это метафора, но смысл довольно точный. Спросите Майкла Грима, что такое вирус, и он начнет мямлить несусветную чушь.