Юрий Никитин – Вадбольский (страница 3)

Пол из цельного дерева, ещё называют массивной доской, но даже его проедает время, где-то почернел и тронут плесенью, где-то расщепляется трещинами.

Слуга повернулся, голос его прозвучал безжизненно:

— Ждите.

— Спасибо, — ответил я вежливо на что он чуть удивленно повел глазом, но ничего не сказал, ушел в одну из комнат и плотно прикрыл за собой дверь.

Часть первая

Глава 2

Сердце мое сжалось, через распахнутую дверь медленно вошла, опираясь на толстую трость, сгорбленная старушка в наброшенном на плечи длинном платке и платье до пола. Вся её одежда под цвет седых волос такая же серая, выцветшая и предельно старая. Настолько сморщенных лиц я не видел в моем мире, женщины любого возраста сами выбирают себе фигуры, фасоны одежды и часто меняют лица.

Я учтиво поклонился, знаем, плавали, память хорошая, и без зеттафлопника знаю, как поклониться в России, и как в это же примерно время витиевато кланялись при Людовике в Версале.

— Иван Васильев, — представился я. — Сын деревенского кузнеца. Путешествую через эти земли, любопытствую, изучаю мир. Я натурморист, взял на себя смелость засвидетельствовать по дороге вам своё почтение…

Она с трудом, всё больше опираясь на трость, опустилась в кресло, и слабо повела рукой в сторону небольшого и сильно потертого диванчика по ту сторону столика.

— Прошу вас, юноша. Меня зовут Пелагея Осиповна, баронесса Вадбольская.

Я замедленно опустился на самый краешек сиденья, сохраняя на лице приятную улыбку, даже приятную во всех отношениях, как говаривал Николай Васильевич, так выгляжу учтивее, к тому же не рискую провалиться в прохудившееся сиденье.

Она рассматривала меня внимательно, глаза смотрят не по-старчески цепко, произнесла теплым голосом:

— И куда же путь держите, милый юноша?

— В столицу, — ответил я и улыбнулся как можно простодушнее. — Хочу посмотреть, как там живут. В наших медвежьих углах всё слишком привычно.

Улыбка чуть осветила её сморщенное, как печеное яблоко, лицо. Минуту всматривалась в меня, наконец проронила:

— Вы из хорошей семьи, чувствуются благородные манеры. То, как строите фразы, как произносите слова, выдает ваше непростое происхождение. Так что насчёт сына кузнеца… гм… Не желаете назвать свой род?.. У нас с восточной стороны только Арнаутовы, Медведевы и Каменские. А за ними владение барона Гагауза и графа Истомина. У графа сын примерно вашего возраста…

Я сказал извиняющимся тоном:

— Нет-нет, я сын кузнеца, а не графа. А вообще-то, раньше часто путешествовали инкогнито. Такие возможности! Даже Гарун аль Рашид менялся одеждой со слугой и ночами разгуливал по Багдаду, общаясь с простым народом.

Она покачала головой.

— Ладно, сын кузнеца, пусть. Но, боюсь, первый же встречный увидит в вас отпрыска семьи благородного происхождения. И вам их не переубедить… как вот и меня, слабую женщину.

Она слабо улыбнулась, высохшая рука протянулась к колокольчику на столе, аккуратно взяла двумя пальцами и встряхнула. Раздался легкий приятный звон.

Не успела опустить на столешницу, открылась дверь, в полглаза заглянула девушка в туго повязанном платочке, что полностью скрывает волосы, и вообще оставляя открытым только лицо, словно мы в Чечне, даже платье с таким высоким воротом, что скрывает горло и шею.

— Подай обед, Дуня, — произнесла Пелагея Осиповна. — На двоих.

— Слушаюсь, барыня, — пискнула служанка, дверь за неё закрылась.

Пелагея Осиповна перевела на меня взгляд, по-прежнему не по возрасту ясный и внимательный, сказала тихо, словно извиняясь:

— Василий Игнатьевич… кушает отдельно.

Я молча наклонил голову, спросил так же тихо:

— Могу ли я засвидетельствовать и ему своё почтение?

— После обеда, — ответила она погрустневшим голосом. — Сейчас его кормит Иван, наш… камердинер. Это долго…

Дверь распахнулась, с большим подносом в руках вошла Дуня, очень сосредоточенная и не отрывающая взгляда от двух тарелок, между которыми ещё и блюдце с аккуратно нарезанными ломтиками хлеба.

Я дернулся было помочь составить на стол, но успел придушить зов демократии. Дуня опустила край подноса на стол, достаточно ловко поставила перед нами тарелки с супом, разместила ложки и хлеб, после чего с поклоном и достаточно поспешно удалилась, не поднимая на меня взгляда, ибо неприлично для молодой девушки смотреть на парней.

Пелагея Осиповна иногда посматривала, как я ем, за едой не разговаривали, за первым блюдом не положено, на второе Дуня подала по куриной лапе с гарниром, Пелагея Осиповна взяла нож и вилку, поинтересовалась:

— И какие у вас планы?

Я развел руками.

— Пробираться до столицы. Иначе как можно сказать, что видел Россию?

Она слабо улыбнулась.

— Это непросто. Не одна тысяча верст по прямой, как ворона летит, но таких дорог не бывает. Да и вообще туда из нашей глуши вообще дорог нет.

— Проберусь, — ответил я с подростковым энтузиазмом.

Она краем глаза посматривала, как я управляюсь с ножом и вилкой, тут я попал, не могу же заставить себя хватать руками и просто жрать, хотя из еды нельзя делать культ, но всё-таки человек не свинья, ладно, как-то отбрешусь. Мало ли за кем из благородных подсматривал. Может, я сам лично барину обед подавал… Ну, такие у нас кузнецы.

После второго снова появилась Дуня, на этот раз с двумя большими кружками в руках.

— Квас, — прошелестела она бесцветным голосом, — из погреба, как и велено.

Пока она собирала использованную посуду, я скользнул по ней взглядом, умеет же смотреться незаметной, идеальная служанка, абсолютно не отвлекает внимание. Всё в ней серое, неприметное, как платье до полу, так и лицо, руки, даже глаза серые под выцветшими бровями. И двигается плавно, но быстро, ни одного лишнего движения.

Из той же комнаты, откуда появилась Пелагея Осиповна, медленно вышел Иван, высокий и насупленный, посмотрел на меня с недобрым прищуром.

— Барин изволил покушать, — сообщил он надтреснутым голосом. — Отдыхает.

— Как он? — спросила Пелагея Осиповна.

Голос её дрогнул, а у меня дернуло сердце в недобром предчувствии.

— В сознании, — сообщил Иван. — Я сказал, у нас гость, он изволит… принять.

Пелагея Осиповна с усилием и опираясь обеими руками на широкие подлокотники кресла, поднялась на ноги, я слышал как хрустнули и заскрипели её суставы.

— Уже идем, — ответила она и повернулась ко мне. — У нас так редко бывают гости… А Василий Игнатьевич всегда был радушным хозяином.

Я поспешно подал ей руку и, поддерживая под локоть, медленно повел к двери, которую Иван почтительно распахнул перед нами.

Из комнаты пахнуло валерьянкой, мы переступили порог. Мне показалось, что у стола в кресле полулежит, покрытый по грудь теплым одеялом, скелет с высохшей кожей и ввалившимися глазами. Ещё одно кресло свободно, в нём свернутый вчетверо шотландский плед, толстый и мохнатый.

Подойдя ближе, я с дрогнувшим сердцем понял, что человек ещё жив, хотя дни его сочтены. Иван взял плед, а когда Пелагея Осиповна с моей помощью опустилась на сиденье, заботливо укрыл и её до пояса.

По хозяину видно, что в своё время был видным мужчиной, рослым и широкоплечим, с аристократически удлиненным лицом, нижняя челюсть квадратная и с ямочкой на подбородке, руки поверх одеяла длинные, высохшие, острые кости едва не прорывают сухую пергаментную кожу.

Я остановился в трех шагах, поклонился, чувствуя, как в горле разрастается неприятный ком.

— Приветствую, ваша милость.

Он не пошевелился, лишь губы чуть дрогнули, я услышал свистящий шепот:

— И тебе хорошего дня, милый юноша… Как попал в наши края?

— Путешествую, ваша милость, — ответил я. — Хочу увидеть мир.

Он смотрел внимательно, только глаза и кажутся живыми, а так в целом о таких говорят, что краше в гроб кладут. Не нужно быть опытным врачом, что видеть: свеча жизни хозяина поместья вот-вот погаснет.

— Увидеть мир, — повторил он задумчиво едва слышным шепотом, — большинство так и умирают от старости, не увидев ничего дальше своей деревни… или поместья.

— И мы такими были, Вася, — тихо проговорила Пелагея Осиповна, глаза её увлажнились, а голос дрогнул.

— Но мы хоть в молодости успели, — ответил он едва слышным голосом. — И с нами люди были.

— Да, — ответила она, — этому мальчику придется… трудно.

Мне показалось, что вместо «трудно» хотела сказать что-то другое, но лишь вздохнула, а Василий Игнатьевич прикрыл глаза.

Я поклонился и отступил, а Пелагея Осиповна сказала мягко: