Юрий Никитин – Вадбольский 6 (страница 35)

— Ничего, — подтвердил я. — Ни «да», ни «нет».

Она очень серьёзно посмотрела мне в глаза.

— Боюсь, теперь у тебя нет выхода. Придется ехать к ним и налаживать отношения самому. И ещё, Вадбольский, это прекрасно, что ты такой фанатик науки и техники… но…

Я насторожился.

— Что не так? Я в остальном недостаточно прекрасен?

Она грустно улыбнулась.

— Увлечённый винтовками и своими безумными проектами, ты и забыл, что у тебя теперь не одна усадьба, а три. И другие две — крупнее и богаче этой. Я, конечно, сразу послала управляющих… но, Вадбольский, как ты можешь?

Я понял, устыдился, сказал виновато:

— Прости, увлекся. Столько дел!

— Понимаю, — сказала она участливо. — Но раз ты захватил два имения, ты теперь хозяин! Ты даже не заглянул туда ни разу?

— Виноват, — признал я. — Но твои управляющие….

Она вздохнула.

— Они люди надежные, не предадут. Но как управители из них… неважные. Кстати, земли последнего графа, которые ты успешно завоевал и забыл, граничат с угодьями барона Флер де Пуа.

— Француз? — изумился я.

Она кисло улыбнулась.

— Дроссельмейеры двести лет как русские. Но ты не увиливай! Тебе надо посетить свои земли, прикрикнуть, топнуть ногой, а то там твоих управляющих перестают слушать… Флер де Пуа уже оттяпал у тебя три деревеньки.

Я дёрнулся.

— Что? Как он посмел?

— А почему не оттяпать, если ты даже ухом не шевельнул?

Я посмотрел на неё с подозрением.

— А ты откуда знаешь, что умею ушами шевелить?

Она на мгновение запнулась, потом выпалила:

— Я в тебя верю!

Пространство распахивается навстречу, особняк барона де Пуа медленно вырастает в размерах. Его окружает добротный забор, но из толстых металлических прутьев, по обе стороны ворот башенки из каменных глыб, не кирпича, готовые выдержать несколько выстрелов из пушек.

Я постепенно сбрасывал скорость, а к воротам подкатил на малой скорости, дескать, не шахид, начинённый нитроглицерином. Остановился, через некоторое время вышел охранник, спросил хто и зачем, а когда я назвался, преисполнился важности, а ко мне полнейшего презрения. Явно Флер де Пуа всем рассказал, как отжал у ничтожного барона Вадбольского, слабого и тупого, земли, и моя земля теперь его земля.

— С какой целью?

Я вскинул брови.

— Что и такое спрашивают привратники? Ну, скажем, хочу подарить барону и остальные мои земли.

Охранник криво улыбнулся, показав жёлтые полустертые зубы.

— Молодец, не плачешься. Всё оружие оставь в своей машине, никто не тронет.

Я молча снял перевязь с мечом, кобуру с револьвером Кольта, сложил на заднее сиденье. Охранник наблюдает за каждым моим движением, винтовка дулом вниз, но ещё двое с той стороны забора держат оружие наготове и не сводят с меня взглядов.

Потом охранник кивнул в сторону ворот.

— Машинку оставь, а сам через калитку.

— Я не гордый, — ответил я. — Через калитку, так через калитку.

Он хмыкнул, калитку я открыл сам и прошёл, нагибая голову, словно под аркой ига. Ничего, я из новой формации, у нас честь и достоинство понимается иначе.

За мной отправились сразу четверо, винтовки дулами в землю, но сами по себе мужики рослые и крепкие, барон Флер де Пуа не бедствует и может нанимать в родовую гвардию настоящих ветеранов.

Двор вымощен плиткой, в сторонке шуршит струями фонтан, в центре три женщины с огромными вторичными признаками, всё, как мы любим, крыльцо особняка просторное, да и сама дверь в дом больше смахивает на ворота.

На этот раз конвоиры сами открыли двери, словно боятся, что испачкаю своим ничтожным прикосновением в бароньих владениях, я шагнул в холл, охранник грубо толкнул в спину.

— Шагай, шагай. Вон по коридору, вторая дверь по левой стороне.

Один забежал вперед, постучал, послушал, что крикнули с той стороны и, обернувшись к нам, сообщил:

— Можете ввести.

Ну-ну, даже не пригласить, не впустить, а именно ввести, словно я уже арестован и осужден, теперь могу передвигаться только под конвоем, хорошо бы ещё в кандалах.

Я переступил порог, эта комната, как мне кажется, существует только для того, чтобы являть величие и богатство: вся в золоте, стены в дорогих и позолоченных картинах, на окнах тяжёлые шторы из дорогого бархата синего цвета, даже воздух кажется пропитанным золотой пылью. Шёлковые обои цвета крови парижских герцогов, так называется этот оттенок, от обильной лепнины вот-вот рухнет полоток, там столпотворение толстых херувимов, укрывающих первичные признаки толстых матрон, а вторичные остаются не укрытыми, а что там укрывать, если размером с мелкие яблоки.

Под ногами у меня паркет ёлочкой из чёрного дуба, красного сандала и клёна, в центре комнаты персидский ковер с гербом барона де Пуа. Я сделал ещё пару шагов и наступил на него, что считается грубым неуважением.

Вся мебель, от стола до диванов с крестами в стиле людовиковизирующего рококо, то есть много позолоты, у всех, даже у стола, гнутые ножки шёлковая обивка с сюжетами пасторальной жизни.

Сейчас полдень, но исполинская люстра всё равно бросается в глаза, там не меньше ста свечей, такую с трудом спускают для чисти и замены свечей шестеро крепких слуг.

В комнате ещё камин из каррарского мрамора с фигурами толстых атлантов, в сторонке белое с росписью фортепиано, а также понятно, что камин не топят, чтобы не закоптить золото, а на фортепиано не играют, это для бахвальства.

За мной вошли два охранника, двое остались в коридоре. Дверь захлопнулась, я повернулся к хозяину кабинета, он развалился в роскошном кресле, нога на ногу, одну руку закинул на спинку кресла, в руке фужер из тонкого стекла, что, естественно, до половины наполнен вином розового цвета, явно дорогого.

— Ну что застыл? — сказал он насмешливо. — У королей попроще, да?

— Да вот осматриваюсь, — сообщил я. — Мебель придётся заменить, слишком помпезная, плебейский вкус, остальное можно оставить, не сбивать же дурацкую лепнину… Да, ковер тоже прочь, зачем позориться…

У него дыхание перехватило от такой наглости, глаза выкатились, как у рака, вскочил из кресла, расплескивая вино на край дорогого ковра.

— Что? Что ты сказал?

Я широко улыбнулся.

— Говорю, скоро здесь всё поменяю. Сейчас слишком по-плебейски. Чувствуется дурной вкус, простолюдина, дорвавшегося до богатства.

Он набычился, опустил фужер на стол, снова обратил взор исподлобья на меня. Чувствуется, умеет сдерживаться, хотя так и пышет злобой, но из каких-то соображений не велит стражникам убить меня на месте.

— Барон, — процедил он с отвращением, — ты блаженненький?.. Не понимаешь, что сейчас ты в моей власти?

— Мы все во власти Господа, — ответил я смиренно и перекрестился. — Как он скажет, так и будет. А ты, барон, против Господа нашего?

Он всё же вспылил, заорал:

— Ты тыкай мне, смерд!.. Ко мне обращаться только «Ваша светлость»!.. Ты что, бессмертный, вот так явился?

— Все наши души бессмертные, — сообщил я и снова перекрестился, поискал взглядом икону, не нашёл, вздохнул и посмотрел на него с мягким укором. — Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Господь со мной, Его жезл и посох — они защитят меня. А пришёл я мирно к тебе, барон, руководствуясь Духом Божьим. Ты незаконно захватил мои земли с тремя деревнями, а это нехорошо. Верни всё взад и выплати неустойку… или как это называется? За то время, что пользовался моей землёй и трудом моих крестьян.

Он пару мгновений смотрел на меня неверящими глазами, потом вдруг оглушительно для своей комплекции расхохотался.

— Под иисусика играешь?.. Дурак, ты понимаешь, что отсюда тебе не выйти, если я того не изволю?

Я поинтересовался очень вежливо:

— А что вы изволите?

Он хохотнул.