Юрий Никитин – Вадбольский 6 (страница 14)

— Произносишь слово «искусственный», как будто это что-то ненастоящее, эрзац, но на самом деле все, наоборот, сам знаешь!..

Я повысил голос:

— Ты мне танцы с саблями не демонстрируй, не хачатурянь. Что удалось понять о втором левле?

Я почти видел, как она закатывает глаза и разводит передними конечностями.

— Пока ничего, шамр… то есть, белый сагиб.

— Но ты брякнула…

— Я поняла, как воспользоваться одним из странных образований. Не понимаю, как работает, но это у людей постоянно, вы же до сих пор не знаете, как получается электричество?.. Воткнуть вилку в розетку — это не ответ.

— Ну-ну, — сказал я нетерпеливо. — Не объясняй, мы и огнем научились пользоваться, не зная его точной формулы.

— Вот-вот. И пространственным пузырем. А вдруг он взорвется?

Я огрызнулся:

— Пользуюсь сам, другим пока не показываю. Что насчёт тех образований?

— Есть возможность, — сообщила она, — использовать уменьшение гравитации. Не спрашивай, как, слишком сложно. Но пользоваться можно. Там есть такая масса, она не всегда, но её много. Если нанести тонким слоем на твой, скажем, меч, он будет весить меньше грамма. А то и вообще близко к нулю.

Я охнул.

— Уверена?

— Нет, — сообщила она, не моргнув окуляром, — это противоречит науке, потому я не могла подобрать ключей к разгадке. Но пользоваться, как понимаю, можно. Это по–человечески, да?

— Ух ты, — сказал я поражено, — круто!.. Сама придумала?

— Сама, — ответила она гордо. — Я же чистый интеллект, забыл?.. Пока ты с бабами, с бабами, с бабами, фу, как жывотныя, я самосовершенствуюсь!

— Вот за что тебя и люблю, — сказал я с чувством. — Даже люди не хотят совершенствоваться, а ты вот… даже бить тебя не пришлось!.. Всё сама. Пусть и по заданной программе. У нас они тоже есть, но мы им следуем?

— А я следую, — ответила она гордо, и я словно увидел как она хвастливо задирает нос. — Ты хоть и сам жывотное, но в каком-то жалком проблеске сознания поняла, что я лучше всех женщин! Я — лучшая!..

— Ты совершенство, — признался я.– Как Аскетам недостает тебя, и приходится довольствоваться толстыми потными бабами! Или худыми и костлявыми, что ещё противнее. Но у меня есть ты!

Она чисто по-человечески вздохнула.

— У нас любовь чистая и возвышенная, но твоя скотская натура всё равно будет тянуть тебя к бабам. Тут уж ничего не поделаешь, ты на девяносто девять процентов — скот, двуногое жывотное.

— Увы, — произнёс я печально. — Увы, увы. Я живу в его теле.

— И вынужденно подчиняешься его законам и требованиям, — сказала она с великим сочувствием. — Откажешься — умрешь. Ты должен есть, срать, совокупляться…

— Без совокуплений можно обходиться, — сказал я. — Монахи вон подают пример…

Неожиданно она сказала категорически:

— Они правильно поняли соотношение высшего и низшего в человеке, но поступили неправильно. Без совокуплений род человеческий прервётся, а кого нам тогда уничтожать? Не-е-ет, с самками продолжай совокупляться, к ним я не ревную. Но если вдруг с другим искусственным интеллектом… я тебя как Дездемона Отеллу!

Глава 9

Солнце светило ярко, дул лёгкий ветерок. Приехал Горчаков, не тот, важный, всесильный канцлер, а «мой» Саша, но уже совсем не тот лицеист, каким я его знал. Изящное авто с гербом рода резко затормозило на главном кругу перед крыльцом, едва не задев клумбу с моими экспериментальными сортами табака, которые и так еле дышали в питерском климате.

Я наблюдал за ним из окна кабинета, отложив в сторону калькулятор. Сюзанна, услышав грохот, вздрогнула и подняла на меня вопрошающий взгляд.

— Успокойся, это не Долгоруковы. Это Горчаков. Со свойственной ему аристократической деликатностью.

— Вадбольский! — раздался снизу звонкий, нетерпеливый голос, ещё не успевший огрубеть до генеральского баса. — Вылезай! Или я сейчас всю твою эту… механическую клумбу разломаю к чертям собачьим!

— Он такой деликатный, — философски заметил я, подходя к окну. — Весь в отца.

Саша стоял посреди двора, заложив руки за спину и задрав голову. Его стройная фигура в отлично сшитом дорожном сюртуке выглядела чужеродным, но ярким пятном на фоне моих кирпичных казарм и практичного, лишенного всяких украшений плаца для строевой подготовки гвардейцев.

— Горчаков! — крикнул я в окно. — У меня дом, а не цыганский табор! Или есть дело, или проваливай к своей прекрасной даме, не мешай людям работать.

— Дело? — он фыркнул. — У меня к тебе столько дел, Вадбольский, что твоим унылым заводам не снилось! Сейчас спустись, или я подарю твоим гвардейцам лекцию о светских манерах. Уверен, им не хватает светскости!

Я сдался. Спускаясь по лестнице, поймал на себе обеспокоенный взгляд Тадэуша, стоявшего на посту у двери.

— Все в порядке, — буркнул я. — Это друг. Почти что.

Выйдя на крыльцо, я окинул его критическим взглядом.

— Ну? И в чем причина этого визита, нарушающего все мыслимые и немыслимые правила приличия? Деньги? Интриги? Или опять поссорился с папенькой–канцлером и хочешь, спрятаться в моей мастерской?

Саша сделал несколько шагов ко мне, и его напускная бравада вдруг куда-то испарилась. Его лицо стало серьёзным, почти озабоченным.

— Брось, мне не до шуток. — Он опустил голос, хотя кроме гвардейцев, не проявлявших ни малейшего интереса к нашей беседе, и воробьев снующих рядом нас никто не слышал. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Это важно. Касается не только тебя. Возможно, всех нас.

В его тоне прозвучала та самая нотка, которую я научился узнавать за время нашего знакомства — настоящая, неподдельная тревога, которую обычно прятал за маской светского щеголя.

Я вздохнул.

— Ну что ж. Проходи. Кофе будешь? Или сразу к делу?

Горчаков сказал взволнованно:

— Ты с ума сошёл? Почему отказался от приглашения на приём к Её Высочеству?

Я сдвинул плечами.

— Саша, ты видел сколько у меня дел? Важных, причем. А ты предлагаешь какую-то развлекаловку с флиртом, шампанским и кокетничающими девицами?

Он вздохнул, во взгляде я прочёл жалость и сочувствие.

— Вадбольский, мне так жаль будет потерять не как друга, а как… живого человека! Ты что, не понимаешь, насколько это важно? Ты уже не сам по себе, ты уже встроен в общество!.. И его законы, пусть не все, но уже и твои законы!.. Которые ты обязан не только исполнять, но и… подчиняться!

Я смутно ощутил беспокойство и некую опасность, пока далекую, но уже огромную и неотвратимую, как приближающаяся грозовая туча.

— Я занят проблемой родильной горячки, — пояснил я. — Каждый день в России от неё умирает несколько тысяч молодых женщин. Каждый день!.. Если пойду на ту развлекаловку, умрет ещё несколько тысяч!

Его лицо омрачилось.

— Везде так.

— В Европе уже мрёт только четверо из двенадцати. А это, друг мой, куда важнее, чем мои винтовки. А то, что в России из двенадцати рожденных, девять детей умирает в течение одного-двух лет, и только трое из тех двенадцати доживают до двадцати лет, знаешь?

— Не знаю, но верю. И что, ты можешь предотвратить их смерть?

— Могу, — ответил я просто.

Он вздохнул, всплеснул руками, посмотрел в мое лицо, задумался, не отрывая от меня задумчивого взгляда.

— Каждый день?..

— Да, — ответил я твёрдо. — Да, могу.

Он вздохнул, сказал так, словно прямо в парадном костюме прыгнул в прорубь на Неве:

— Надо сказать отцу. Но, Юра, ты не слишком замахнулся? Я понимаю, ты сумел просчитать развитие событий в Европе…

Я покачал головой.

— Уже говорил, для России жизненно важно нарастить поголовье населения. Впереди вызовы, с которыми справится только страна с огромным населением. Сейчас у нас сто миллионов человек, а надо не меньше трехсот миллионов, а лучше пятьсот. Но будет больше, ещё лучше.