Юрий Нестеренко – Отчаяние (страница 21)
– Дней?! Мы не выдержим! Я чувствую… чувствую
– У нас нет выбора. Придется терпеть. Если мы убьем себя или друг друга на полпути, придется все начинать сначала.
Что-то закопошилось у Виктора в волосах; он машинально стряхнул это на пол. Это оказался упавший с потолка таракан. Адамсон брезгливо раздавил тварь ботинком.
Он не знал, сколько времени он расхаживал по помещению поста, кусая губы и вцепляясь руками в волосы, когда все более страшные волны невыносимого отчаяния накатывали на него. Линда продолжала колдовать над своим пультом; ей было полегче – она была занята делом, и к тому же ее отвлекала боль ожогов: когда становилось особенно плохо, она специально давила на пострадавшие пальцы. Адамсон понимал, что она страдает меньше, чем он, и почувствовал, что ненавидит ее за это. В какой-то миг эта ненависть стала столь сильна, что он уже готов был наброситься на нее, чтобы рвать, зубами и ногтями рвать ее плоть. Вместо этого он несколько раз с силой ударил себя кулаком по лицу, пока не ощутил на губах кровь, бегущую из расплющенного носа.
– Сколько еще?! – заорал он. – Сколько ты будешь копаться?!
– Все, – мертвым голосом выдохнула Линда. – Я запустила синтез. Сейчас прогоню тесты и смогу примерно сказать, сколько нам ждать.
Виктор сел на грязный пол, впившись ногтями в ладони и сдавливая кулаками виски.
– Уровень водорода… – бормотала Линда. – Нет. Не может быть!
– Что еще? – простонал Виктор. – Ты ошиблась? Все напрасно? Я знал, знал, что…
– Нет. Наоборот. Там полно водорода! Синтезатор весь заполнен гремучим газом. Но этого же не может быть! Прошли только считаные минуты, никакой вирус не размножается с такой скоростью!
– Значит, приборы врут.
– Нет. Не врут. Кажется… кажется, я знаю, в чем дело. Это как с ракетами. Мы не помнили, что пытались уже дважды. Мы сломали пульт, чтобы предотвратить третью безнадежную попытку, но тебе все-таки удалось заставить его работать…
– Хочешь сказать, что идея с вирусом тоже не в первый раз приходит тебе в голову? – понял Адамсон.
– Да. Это же естественно, что мы раз за разом придумываем одно и то же. Только эта идея не была безнадежной. Мы просто поняли, что не дотерпим до конца процесса… Но он уже шел автоматически, наше участие не требовалось. Главное было – не мешать. Не разнести здесь все в очередном приступе отчаяния, особенно еще не вспомнив, что к чему…
– Значит, – потрясенно сообразил Виктор, – значит, мы… то есть я… повесил тебя в коридоре в качестве… знака «Вход запрещен»?!
– Да. К этому времени мы уже знали, что кровавые надписи типа «Не ходи туда!» не действуют. А увидев
– И сколько еще до конца процесса?
Линда вновь посмотрела на экран.
– Он завершился. Вся протоплазма инфицирована.
– Значит, мы потеряли кучу времени, пока ты создавала вирус заново! – вновь взорвался Виктор. – Мы уже давно могли со всем покончить!
– Не кричи. Осталось чуть-чуть. Идем.
Им не понадобилось возвращаться в коридор – в резервуар синтезатора можно было пройти прямо из поста управления. Спустившись по пологой лесенке и миновав вешалку, на которой когда-то висели защитные костюмы (где они были теперь, на каких из так и не найденных трупов?), астронавты оказались перед еще одной покрытой наростами дверью. Под наростами еще можно было разглядеть значок биологической опасности – что, разумеется, уже не могло остановить пришедших. По идее, за дверью должен был находиться герметичный тамбур, но как тогда вся эта живность оказалась снаружи? Благодаря парадоксальным свойствам темной материи – или же они выпустили ее сами?
Линда вновь приложила руку к сканеру, и они, преодолев тамбур, вышли на балкон, опоясывавший изнутри большое круглое помещение, которое они уже видели на экране. Вблизи колыбель жизни производила еще более отталкивающее впечатление, чем на мониторе; вязкие пузыри медленно вздувались и громко лопались в паре метров у них под ногами, в воздухе стоял густой тяжелый запах какого-то тухлого варева. Теперь Виктор понял, что означают эти пузыри, – это выделялся водород. Сам по себе, конечно, лишенный запаха.
– Ну и? – осведомился Адамсон. – Как мы это подожжем?
– Ой, – смутилась Линда, – действительно, совсем вылетело из головы. У нас были электрозажигалки, но где их теперь искать?
– Подозреваю, что за бортом.
– И тут, – она оглядывала стены, – нет никаких проводов, до которых мы могли бы дотянуться…
– Хоть бы эта хрень была из металла! – Виктор ударил кулаком по перилам балкона. – Был бы шанс высечь искру. А тут кругом сплошной пластик…
– Химически инертный и пожаробезопасный, – мрачно кивнула Линда. Затем вдруг уткнулась взглядом в первого пилота. – Подожди. Есть идея. Я сейчас принесу.
С этими словами она выскочила за дверь, оставив Виктора в бессильной тоске стискивать круглые перила. Что еще за идея? Круг прогресса замкнулся – на борту самого передового достижения человеческой науки встает та же проблема, что и в первобытной пещере: проблема добычи огня. Только здесь он нужен не для того, чтобы выжить, а для того, чтобы умереть. И сделать это гораздо сложнее – предметы под рукой у древнего дикаря не изготавливались по канонам повышенной безопасности, исключающим любую случайную искру… Но пусть, пусть она уже возвращается скорее и принесет все, что угодно! Он больше не может выносить это отчаяние! Еще немного – и он прыгнет в это булькающее внизу дерьмо, даже зная, что ничем себе не поможет, а только начнет все сначала…
Когда наконец запыхавшаяся Линда прибежала обратно, Адамсон даже не заметил ее. Он глухо скулил, раскачиваясь на месте, стиснув зубы и закрыв глаза. Ей пришлось дважды окликнуть его, чтобы привлечь внимание.
– Принесла? – жадно спросил он.
– Вот.
Она протягивала ему расческу. Самую обыкновенную, лишенную каких-либо высокотехнологических наворотов, некогда пренебрежительно оставленную им в кармане ее комбинезона.
– Это еще что?!
– Причешись.
– Какого хрена?
– У меня осталось слишком мало волос. А твои почти не пострадали. Их должно хватить.
– А-а… – наконец сообразил он, беря расческу. – Электростатика?
– Именно.
Он принялся яростно драть расческой спутанные волосы. Наверное, подумалось ему, ни один школьник с таким остервенением не наводит красоту перед первым свиданием. Каким было его первое свидание? Да и было ли оно у него вообще или его интересовала только наука? Оказывается, в его памяти еще слишком много провалов. Но теперь это уже и неважно…
– Виктор.
Он остановился. Его волосы слегка потрескивали. Линда неуверенно заглядывала ему в глаза.
– Мы ведь с тобой были… не просто коллегами? Между нами… что-то было?
– Не помню, – честно покачал головой он. – Если и было… отчаяние стерло все. Я даже не могу вспомнить, как ты выглядишь на самом деле. То есть я видел твои трупы, но…
– Я тоже помню об этом очень мало. Но мне кажется, что… я чувствую… Скажи, а ты бы хотел, чтобы между нами все началось снова? Если бы не все это… – Она беспомощно провела рукой в воздухе, указывая то ли на свое изуродованное лицо и тело, то ли на стены резервуара.
Он посмотрел на жуткую лоскутную маску, ставшую ее лицом. Маску, почти лишенную мимики… и лишь в глазах жила мольба.
– Да, – сказал он, думая, что произносит лишь ни к чему не обязывающую утешительную ложь. Однако с удивлением понял, что это не совсем так… а может быть, даже совсем не так. Эта часть его памяти оставалась во тьме, но нечто совсем смутное, практически неосязаемое проступало оттуда… нечто столь контрастировавшее с нынешней безнадежностью… с безнадежностью участи всей Вселенной… – Да, хотел бы, – повторил он уже тверже и даже попытался улыбнуться.
Она ответила на эту улыбку, насколько позволяло ее теперешнее лицо, и протянула к нему руку. Он протянул руку навстречу, понимая, что это значит. Их пальцы встретились.
Сухо щелкнула искра, ужалив их мгновенной взаимной болью.
Грохота взрыва они уже не услышали.
Вначале не было ничего, кроме слепого ужаса. Потом стали возвращаться ощущения… ощущения собственной телесности. Испугавшие его еще больше, чем их отсутствие. Он понял, что не может шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни единым пальцем – и в то же самое время он не был парализован. Он чувствовал свое тело – большое и тяжелое, просто огромное… и при этом он не мог бы сказать «здесь находится тот орган, а здесь – этот»; не мог бы даже сказать, где верх, а где низ. Это было просто ощущение чудовищной инертной массы. Но веки все-таки повиновались ему, и он открыл глаза.
Вокруг не было ничего, кроме серо-бурой пустоты, и в этой пустоте находился он. Или они. Или оно… Его голова торчала из огромного шарообразного кома плоти, грубо слепленного из человеческих трупов, а также губчатой массы, слизи и останков прочих форм жизни, порожденной синтезатором. Все это было отныне единым целым, словно некая могучая сила сжала и скатала вместе фигурки из пластилина. Впрочем, некоторые мелкие червеобразные и членистоногие твари, пережившие катастрофу, не стали общим строительным материалом и теперь свободно ползали по шару, забираясь в затянутые кожей ложбины между сросшимися телами, телесные полости и рваные дыры.