Юрий Нагибин – Трудное счастье (страница 9)
— Чего пристал, меня там не было! — огрызнулся тот.
— А коли не был, так не бреши! — Андрей зачерпнул варева и, помогая себе пальцами, отправил в рот ком желтой, жирной лапши.
Старший работник глянул на него исподлобья, но смолчал. Я уже приметил, что окружающие, даже сам хозяин, будто побаиваются Андрея Бондаря.
Этот случай оставил во мне тягостное чувство. Я свято верил словам моего рыжего друга: «Все бедные люди — братья». Старший работник был хозяйским холуем, но ведь стряпка Авдоха и другие работники были бедняками, почему же они так плохо ко мне отнеслись? Детский разум не мог разобраться в этом, и моя вера в рыжего парня на какой-то миг поколебалась…
С этого дня старший работник не пропускал случая обругать меня, дать подзатыльник, лишний раз прогонять под дождем, но делал он все это в отсутствие Андрея. Пожаловаться Андрею я не решался. Мне казалось, что в гневе он может попросту убить человека.
По счастью, работа в поле вскоре пришла к концу, работники заговорили о возвращении домой.
И вот снова скрипит ярмо, снова течет дорога из-под валких колес арбы и снова звучит протяжная, унылая песня Андрея. Только ветер бьет мне теперь не в спину, а в лицо, холодный северный ветер…
Под вечер мы добрались до станицы. Распахнулись тяжелые ворота, взвились в воздух, как чудовищные бескрылые птицы на гремучих цепях, злые хозяйские псы. Когда я спрыгнул с телеги, ко мне кинулся, болтая розовой соплёй, громадный индюк и обругал на чем свет стоит. Мне казалось, я понимаю его сердитую речь. «Ах ты, цыган неуклюжий! — говорил индюк. — Ты зачем здесь? На лошадях ездить не умеешь, волов пасти не умеешь, только жрать умеешь. Пошел прочь, пошел прочь!» А затем индюк принялся распекать и других работников за плохую работу, за то, что рано вернулись с поля. «А тебе-то что, индюку?» — хотел я сказать ему и тут только понял, что все это говорит вовсе не индюк, а хозяин…
Я прошмыгнул в кухню. Босые ноги почувствовали тепло пола, и я на миг стал счастлив этим крошечным счастьем, но тут толстая стряпуха Настя принялась допекать меня какой-то девушкой, которая будто спрашивала обо мне в мое отсутствие.
Настя называла меня «женихом» и другими стыдными словами и довела до того, что я уже готов был расстаться с кухонным теплом, когда понял вдруг, что Настя не просто шутит. Но кто же была эта девушка? Ведь у меня нет знакомых в станице… Натешившись вволю, Настя сказала, что девушку эту зовут Гапочкой, что она была батрачкой, но хозяин ее недавно помер и она ушла из станицы в город к дальней родне… Так то была Гапочка, маленькая батрачка, из-за которой попал в холодную мой рыжий друг! И она-то искала меня!..
В страшном волнении стал я выспрашивать у Насти, не велела ли Гапочка чего передать мне, не говорила ли чего о рыжем парне.
— Ох, люди добрые! — всплеснула руками Настя. — Как не говорила! Да о нем, рыжем разбойнике, все говорят! Сгубил душу живую, да и от наказанья утек!..
Но заплывшие жирком глаза Насти весело блестели — видно было, что она нисколько этим не огорчена.
Надо ли говорить, как обрадовала меня эта весть! Воображение мое заработало. Я уже видел моего рыжего друга на коне, с острой саблей в руках, ветер, словно знамя, развевает копну его рыжих волос… В этот момент на пороге кухни показался старший работник и сказал, что меня требует хозяин. По злорадному выражению его лица я понял, что ничего доброго мне ждать не приходится.
Большая горница погружена во мрак, лишь по углам горят лампадки, освещая суровые, в серебряном окладе лики святых. Затхлый церковный, ладанный дух, стылая, мертвая тишь. Хозяина я едва различил в глубине постели, высокой и широкой, как катафалк.
— Вот что, — веско сказал хозяин. — Ледащий ты! Даже харчей не отработал — сожрал больше, чем зробил. Гнать бы тебя безо всякого в шею! Но я не такой человек. Вон видишь пиджак да чоботы — возьми их себе. И ступай с богом, ступай, чтоб духу твоего я боле не слышал!
И тут к горклому запаху ладана примешался запах волов и навоза. Даже не повернув головы, я знал, что в горницу вошел Андрей.
— Харитоныч! — послышался в тишине его глухой голос. — Куда же гонишь хлопца в такую пору?
— А тебе что за дело? — прохрипел хозяин. — Ишь заступник выискался!
— Нехорошо, Харитоныч, не по-божески. На дворе зима…
— Ладно, ты мне не указчик! Проваливай!
— Коли так, я и вовсе уйду, — не зло, а как-то задумчиво проговорил Андрей.
— Что ж, хлеб за брюхом не погонится! — насмешливо отозвался хозяин.
Я выскользнул из горницы и уже подходил к воротам, когда кто-то схватил меня за руку и потащил в кухню. Это была Настя.
— Завтра пойдешь! Ироды треклятые — хлопчика в ночь гонят!
Вошел Андрей.
— Ей-богу, уйду, — проговорил он, будто продолжая прерванный разговор. — Душно мне тут…
— Куда же ты пойдешь на зиму глядя? — ворчливо сказала Настя.
— А вот и пойду, — по-прежнему раздумчиво и будто ни к кому не обращаясь, продолжал Андрей. — Пойду пошукаю, где люди по правде живут…
Говоря так, он увязывал себя потуже — видимо, намереваясь тут же отправиться в путь.
Слова Андрея перекликались со словами рыжего парня. Значит, и Андрею приспело время искать свою правду.
Со жгучим любопытством взглянул я на него. Он подметил мой взгляд и как-то неуверенно проговорил:
— Хочешь, вместе пойдем…
Скажи он это твердо, приказательно, я бы пошел с ним. Я полюбил Андрея Бондаря, полюбил его тяжелый, глухой голос, его суровую доброту, даже запах навоза и волов, который неизменно сопутствовал ему. Но не было у Андрея покоряющей силы и веры моего рыжего друга. Он, верно, и сам не ведает своего пути, не ведает, где искать правду. И я заколебался. Ведь уйдя с ним, я навсегда потерял бы возможность вернуться в станицу, а мой след мог привести маму только сюда. Но с рыжим парнем я пошел бы по всем его путям, не думая о том, что со мной будет. Я ничего не ответил Андрею, только наклонил голову, чтобы он не видел моих глаз.
Андрей вздохнул и шагнул к двери. Прошлепали тяжелые сапоги по навозной жиже двора, скрипнула калитка… Я бросился к двери. Никого. Большая ночь поглотила Андрея Бондаря.
Странно мне было: все люди, с которыми сталкивала меня судьба, куда-то стремились, уходили в неведомый путь, лишь я, цыганенок, которому от роду положено брести по земле за чем-то, не имеющим ни образа, ни названия, оставался на месте, прикованный, как цепью, к этой станице. Утром я облачился в длинный, чуть не до полу, хозяйский пиджак, надел большие, разношенные хозяйские чеботы с отстающей подметкой, похожей на щучью челюсть. Настя, сморкаясь, набила мне карманы ржаными лепешками. Она даже поцеловала меня на прощанье в голову, после чего — видимо, вспомнив, что я нечистый цыган, — сплюнула в угол.
Я вышел за ворота. Подметки щелкали, зачерпывая осеннюю грязь. Мальчишки, смеясь, кричали мне вслед:
— Хлопец! Чоботы каши просят!
Мне вспомнилась полевая каша, пахнущая дымком, большая рука Андрея, накрывающая меня попоной… Что-то теперь будет со мной!
Зареяли «белые мухи», как говорят на Дону.
Первый снег…
6
За последние месяцы жизнь многому научила меня. Я не пошел к богатым станичникам. В зимнюю пору, когда не нужны рабочие руки, из милости никто из них не даст приюта даже на псарне. Я пошел к беднякам. Я пошел к Кириллихе, или Москалихе, как называли ее в станице, и эта бедная, почти нищая женщина приютила нищего цыганенка.
Почему нарекли ее Москалихой, не знаю. Много лет назад притащилась она из средней России с тремя ребятишками и поселилась в заброшенной избе на краю оврага. Дети ее перемерли в ранних годах, и Кириллиха жила одна, то побираясь, то, при случае, подрабатывая.
Как ни странно, изба у Кириллихи была просторная, с толстой соломенной, будто гребенкой расчесанной крышей — царь-изба! Но там водился нечистый, и в избе никто не жил, кроме Кириллихи. Для бедного человека нечистый еще не самый страшный враг…
Изба Кириллихе досталась так. Мастера, строившие дом, подрядились с хозяином за одну цену, а когда изба была почти отстроена, хозяин отступился от своего слова и цену снизил. «Ладно, хозяин, — сказали про себя плотники, — не пойдет тебе впрок наша работа». Во всех четырех углах дома вмазали они в стены глечики — кувшины с узким горлышком — и так ловко заделали их, что невозможно было заметить крошечные отверстия, оставленные в наружной стене против каждого горлышка. Ветер, проникая в них, заставлял кувшины петь.
Что за страшное это было пение! Казалось, кто-то стонет, рыдает, воет раздирающим душу голосом, будто томятся и рвутся мертвецы из своих душных могил.
Конечно, хозяин, человек богатый, не стал жить в этом доме, да и другие станичники чурались его. Но Кириллиха, голубая душа, не боялась врага человеческого и обращалась с ним запросто.
Глечики, видать, были разные по размеру, и каждый обладал своим голосом. Начинали они свою дьявольскую музыку поврозь. Задул ветер, и первая тонкая, тоскливая, дрожащая нота прозвучала под крышей дома…
— Заныл бесененок! — говорила в этом случае Кириллиха.
Заухало филином в другом углу.
— Вот и старый бес проснулся…
Заревели в одноголосье, будто захохотали сквозь стон, два других глечика.
— А вот и сам ворог пожаловал! — заключала Кириллиха.