Юрий Нагибин – Павлик (страница 38)
Павлик в нескольких словах рассказал Елагину о том, что произошло с ним.
— Что же это будет, Алексей Петрович?..
— Будет победа, Павлик… Будущий историк, может, вы сами… — Елагин умолк, на лбу его выступили крупные, как градины, капли пота, несколько секунд он боролся с болью в себе, сжав завалившийся рот, и, когда заговорил вновь, голос его звучал словно издалека. — Будущие историки войны уделят этой неудаче одну-две строчки, не больше… Она ничего не меняет… ни на нашем фронте… ни, тем более, в ходе войны…
Елагин снова умолк, пот струями стекал по его лицу, а когда он заговорил своим далеким голосом, Павлик понял, что боль не отпустила его. Видно, он уже не верил, что боль когда-нибудь минует, и говорил потому, что, тяжело раненный, умирающий, хотел помочь Павлику, живому, жить дальше, хотел передать ему свою веру в будущее. Порой он заговаривался, терял нить мысли, но вновь ловил ускользающий конец, и с тонких, завалившихся губ слетали слова, полные разума и доброй силы.
Губы Елагина еще шевелились, но не рождали звука, и Павлик дал политрукам знак, что пора трогаться в путь. Только сейчас разглядел он спутников Елагина. Один, невысокого роста, хмурый, с замкнутым рябоватым лицом, был ему незнаком, зато в другом он сразу признал смуглого, худого, длинноногого оператора кинохроники Ханова. Эта встреча не обрадовала Павлика: хорошо бы иметь спутником кого-нибудь понадежнее. Впрочем, Ханов был крепкий, рукастый человек, а большего пока и не требовалось. Павлик с Хановым подняли носилки, а рябоватый политрук пошел вперед.
Быстро смеркалось. На темном фоне елей и сосен еще выделялись светлыми полосками стволы берез, но вот и они погасли. По небу ползли тучи, свет месяца редко-редко озарял лес. Тогда становились видны деревья, казавшиеся гигантами, зловещая густота кустарников и причудливо переплетающиеся тени. Затем все опять погружалось в непроглядную душную тьму.
Идти было трудно, тьма совала под ноги какие-то коряги, сучья, бугры, ямы, болотную топь. Павлик собственным телом чувствовал, как отзывается на Елагине тряска и колыхание носилок. Но Елагин молчал, только дыхание его стало шумным и хриплым.
Шедший впереди политрук, уже неразличимый в темноте, время от времени издавал тихий свист: путь свободен. Павлик столь же тихо отзывался…
Немцы возникли из тьмы ярким пучком света, вдруг сказочно прорезавшим лес, и резким, уже знакомым Павлику криком:
— Хальт!..
— Бегите!.. — услышал Павлик голос политрука, вслед за тем сухой, короткий щелк пистолетного выстрела, долгий крик, сменившийся многими криками и длинной автоматной очередью.
Луч электрического фонарика захватил кустарник справа от них. Повинуясь единому порыву, они вломились в этот кустарник и помчались сквозь него, преследуемые автоматными очередями. Треск выстрелов остался уже где-то в стороне, когда Павлик, зацепившись полой шинели за куст, оступился и чуть не упал. Ханов, неудержимо рвавшийся вперед, выпустил одну из ручек носилок, они накренились, и Елагин впервые застонал.
— Держите носилки! — крикнул Павлик. — И не бегите, нас никто не преследует!..
Ханов повиновался, но уже через несколько шагов приглушенный звук выстрела заставил его резко метнуться в сторону, и Елагин чуть не свалился с носилок.
— Стойте! — заорал Павлик. — Опустите носилки… так… осторожно. А теперь подойдите сюда.
Когда Ханов подошел, Павлик сказал ему в самое ухо, чтоб не услышал Елагин:
— Даю честное слово: если вы уроните носилки, я пристрелю вас как собаку… А теперь становитесь на мое место, я пойду впереди.
Елагин лежал очень тихо, Павлик видел, как в темноте блестят его глаза, значит, он в сознании. Павлик присел и стал нащупывать ручки носилок. Внезапно, повинуясь безотчетному, внутреннему толчку, он резко повернулся и выхватил у Елагина пистолет.
— Отдайте, — чужим голосом проговорил Елагин.
— Не отдам.
— Это же глупо, — голос Елагина звучал холодно, даже жестко. — Подумайте, что это такое — попасться живым врагу…
— Пошли! — бросил Павлик. Они подняли носилки.
— Стойте!.. — властно сказал Елагин. — Сейчас я еще в сознании и владею собой, но скоро я начну кричать и привлеку немцев…
Потянув на себя носилки, Павлик двинулся вперед. Тьма была такая, что деревья возникали и расступались у самых глаз.
— Я не хочу попасться живым в руки немцев, — говорил Елагин. — Слышите, не хочу!
Павлик начал осторожно спускаться в лощину, голос Елагина колотил его по ушам, по сердцу.
— Я бы сделал это для вас, Павлик. Дайте мне умереть, прошу вас… Я все равно обречен, зачем же мне мучиться… И не только от боли, я же даром гублю вас…
«Вот-вот, — сказал себе Павлик, — он хочет освободить нас от себя!»
— Мы выйдем отсюда только втроем, Алексей Петрович…
— У вас нет мужества, — сказал Елагин. — А я-то думал, что вы…
Он не договорил и сник. Месяц снова вынырнул из лохмотьев туч, идти стало легче. Впереди тихо светлела узкая, извилистая щель, естественный лесной коридор меж рядами рослых сосен. Большие влажные лапы колюче и мягко задевали Павлика по лицу.
— Вы знаете, Павлик, я потерял сына, — снова заговорил Елагин. — В вас я словно нашел другого сына… Мне ничего не дано сделать для вас… Дайте же мне умереть с сознанием, что я сохранил вам жизнь…
Хотелось уйти от этого голоса, но Павлик был словно привязан к нему. Оставалось слушать, мучиться и молчать.
Щель вывела их на небольшую топкую полянку, поросшую камышом. Павлик чуть сдержал шаг, приглядываясь, затем двинулся сухим краем. Едва они снова вошли в чащу, месяц погас, будто кинув их на дно глубокого черного колодца.
— Обещайте мне… — прозвучало со дна колодца. — Если будет совсем плохо, вы вернете мне пистолет…
— Обещаем, — хриплым голосом отозвался Ханов.
Павлик вздрогнул: за все эти часы он впервые услышал голос Ханова, и голос этот ему не понравился, было в нем что-то жестяное, мертвое.
Под утро они снова едва не наскочили на немцев. Ханов хотел было бежать, но Павлик задержал носилки своим телом и осторожно опустил на землю.
— А вдруг он застонет? — кивнув на Елагина, прошептал Ханов.
— Скорей вы застонете, — отозвался Павлик. — Ложитесь!..
Луч фонарика скользнул над ними, свежо и красиво зазеленив хвою, и убежал прочь. Немцы прошли метрах в пятнадцати, было отчетливо слышно, как чавкает земля под их сапогами. Звуки шагов, постепенно слабея, замерли, и до Павлика донесся другой звук, странный, непонятный, будто напильник терся о напильник. Павлик прислушался: это Елагин скрипел зубами.
— Алексей Петрович, теперь можно… стонать…
Елагин не отозвался, они подняли носилки и двинулись дальше, но напильник продолжал тереться о напильник за спиной Павлика. Он невольно ускорил шаг, пытаясь уйти от этого скрежета…
В небольшом овражке, обросшем по краю кустарником, сделали привал. Елагин затих, то ли его отпустила боль, то ли он впал в забытье.
— Алексей Петрович! — в тревоге окликнул его Павлик.
Елагин не отозвался, только со свистом вырывалось дыхание из провалившегося рта. В рассветном пепельном сумраке лицо его было страшно, как маска смерти: темные ямины глазниц, темная щель рта, завалы щек и огромный, костяной лоб, будто не обтянутый кожей.
— Сосните, — сказал Павлик Ханову. — Через полчаса я вас разбужу.
— Мне не уснуть. Лучше уж вы…
Павлик прислонился спиной к стенке оврага и закрыл глаза. Перед ним вспыхнули и закружились мириады ярких точек, мучительно заломило виски, и вдруг все исчезло, настал мир, покой, тишина. Звук выстрела ворвался в черное небытие запоздалым обрывком сновидения: огромный солдат в зеленой шинели целил из автомата прямо в лицо Павлику. Павлик пытался прикрыться рукой, рука не слушалась, налитая чугунной тяжестью, от ужаса и бессилия он застонал и — проснулся.
Первым он увидел Ханова, стоявшего на коленях спиной к нему и зажимающего ладонями уши; большое тело Елагина на носилках под серым одеялом и его откинутую, лежащую на земле руку с пистолетом и лишь затем его простреленную в висок голову. Павлик тупо смотрел на Елагина, силясь понять отуманенным мозгом, как же это произошло. Пистолет Елагина по-прежнему был у него в кармане, значит, его пристрелил Ханов. Да нет, Елагин сделал это сам, Ханов только дал ему свой пистолет. Все равно, его убил Ханов. Значит, надо убить Ханова. Павлик медленно поднял руку с елагинским пистолетом, и Ханов, словно он следил за ходом рассуждений Павлика, мгновенно обернулся.
— Вы с ума сошли! — и он пополз к Павлику на коленях, держа в протянутой руке какой-то листок.
Павлик выхватил у него листок, на нем косым, неровным почерком было написано: «В смерти моей никого не винить. Я так хотел. Елагин».
— Все равно вы убийца, — сказал Павлик.
— Погодите! — взмолился Ханов. — Вот тут для вас…
И он протянул Павлику другой листок.
Павлик держал его перед глазами и едва различал слова: «Я очень любил тебя, сынок. Будь твердым и живым…» Он взял первую записку, скомкал ее и швырнул Ханову:
— Возьмите свое удостоверение и убирайтесь!..
Ханов пытался что-то возразить.
— Убирайтесь, Ханов, — устало повторил Павлик. — И это прихватите…
Он вынул из мертвой руки Елагина пистолет и кинул его Ханову. Тот подобрал пистолет, но не тронулся с места.
— Никуда я без вас не пойду, — сказал он с наглостью, порожденной страхом.