Юрий Нагибин – Павлик (страница 32)

— Когда дадите оттиск?

— Через полчаса.

— Ладно… Я к этому времени вернусь, только забегу домой.

Когда Павлик проходил через комнату редакции, он подметил быстрый, острый взгляд Беллы, словно в лицо ему полыхнуло темным огоньком.

Дома он никого не застал, разгрузил свой вещмешок и вернулся обратно в редакцию. Там оставались теперь только Петров и шофер Тищенко. Павлик подписал вычитанный Беллой оттиск, и Петров начал уже упаковывать набор для отправки в поезд-типографию, когда позвонили из отдела и велели переменить заголовок листовки. Это потребовало небольших изменений и в тексте. Павлик быстро внес нужные поправки, вручил текст Петрову и вдруг неожиданно для себя решил послать Тищенко за Беллой.

— Вы меня вызывали? — спросила Белла входя.

— Да, отдел внес в листовку изменения, и надо будет заново считать гранки.

Павлик был удивлен каким-то сияющим видом Беллы, ее блестящие синие глаза сверкали торжеством.

— Вы вызывали меня только для этого? — спросила Белла.

— Да.

— А я думала, просто от скуки, от одиночества!

Белла засмеялась и прошла к своему столу.

Эта издевка не обидела, а смутила Павлика. Не потому ли, в самом деле, вызвал он Беллу, что у него не было больше Кати? Да нет же, он вовсе не думал об этом. Белла отличный корректор, а он пропустил однажды ошибку в таком простом слове, как «Зольдатен», и его долго потом преследовали смешным словом «солдакен». Но, быть может, где-то в глубине им действительно руководила тоска одиночества? Тогда не надо было делать этого…

— Вы не думайте, я не от обиды так сказала, — заговорила Белла, и в голосе ее уже не было издевки, а какая-то теплота, даже нежность. — Ведь я ждала вас, Павлик. Я все время ждала вас, — она улыбнулась жалкой улыбкой. — Рядом с вами научишься и терпению, и смирению, и всем христианским добродетелям…

Эта девушка, и правда, любила его — по-детски или по-взрослому, он не мог об этом судить, — любила преданно и терпеливо, вопреки своему гордому и вспыльчивому характеру. Ему снова открывался этот чистый, юный, свежий мир, и он был волен вступить в него, но в какой-то странной нерешительности молчал.

— Еще настанет время, увидите, — добавила Белла с бессильной угрозой, — когда вам захочется прийти ко мне, только уже будет поздно…

Она низко склонила голову, светлая дорожка трогательно делила разобранные на два крыла иссиня-черные волосы, стянутые на затылке в тугой пучок.

«Милая, бедная голова», — шептал про себя Павлик.

18

На другой день вечером происходило очередное совещание сотрудников отдела совместно с редакцией «Фронтовой-солдатской». Тихое, скучноватое совещание уже шло к концу, когда Хохлаков предложил рассмотреть вопрос об инструкторе-литераторе Чердынцеве.

— Что вы имеете в виду, товарищ Хохлаков? — щеки Гущина покрылись слабым румянцем.

— Рапорт Елагина, товарищ батальонный комиссар, — вкрадчиво ответил Хохлаков.

— Рапорт передан по начальству…

— Я знаю, товарищ батальонный комиссар, — с твердостью, какую редко обнаруживал, сказал Хохлаков. — Но разве мы имеем право молчать? Мы все — и отдел, и редакция — несем ответственность за Чердынцева, который — что ни говори — предоставил рупор врагу!

Гущин колебался, но, верно не найдя возражений, сказал:

— Вам известны обстоятельства дела, товарищи?

— Да… Известны… Знаем… — послышалось с мест.

Павлик удивился: до этого товарищи ни словом, ни жестом не обнаружили, что знают о происшествии с Рунге. То ли они не придавали этому значения, то ли, полагая, что все обойдется, не хотели будить в нем напрасной тревоги…

— Кто желает выступить? — донесся до него голос Гущина.

Все молчали, Гущин оглядел собравшихся и, видимо, случайно остановился взглядом на Вельше:

— Начинайте хотя бы вы, товарищ Вельш.

— Пожалуйста… — Вельш хмуро, с неохотой поднялся.

Павлика удивил его тон: казалось, Вельш сердился на Павлика, что тот вынудил его решать задачу, которая ему не по силам.

— Зачем было связываться с пленными? Вы без году неделя на фронте, чего было соваться куда не надо? Просто мальчишество, которым вы подвели всех нас!

Затем попросила слово Кульчицкая. Близоруко щурясь и поднося пальцы к виску — верно опять мигрень, — она проговорила безнадежно штатским голосом:

— По-моему, товарищ Чердынцев поступил, как настоящий, благородный советский юноша. Браво, товарищ Чердынцев, браво! — и она беззвучно похлопала в ладоши.

Послышался легкий смешок. Павлик и сам улыбнулся, хотя был глубоко растроган.

Белла поднялась, маленькая, бледная, решительная:

— Я целиком разделяю мнение Любови Ивановны, вот!..

Она хотела еще что-то прибавить, по задохнулась и села на место.

Хохлаков начал свое выступление с того, что «очень переживает» за Павлика, разделяет его вину и просит, чтобы товарищи судили заодно и его, Хохлакова. Ведь под его руководством делал Павлик первые свои шаги на поприще политработы, значит, он, старший политрук Хохлаков, не сумел привить Павлику той высокой сознательности, того тонкого и точного политического чутья, наконец, дисциплины, без которых нет и не может быть политработника… Правда, он давно почуял в юном инструкторе-литераторе некий нездоровый душок. Павлик не любит скромной, незаметной работы, он все время стремится к тому, чтобы выдвинуться, заявить о себе. Отсутствие скромности, переоценка своих возможностей сразу насторожили Хохлакова. Он не раз и не два пытался наставить юношу на правильный путь, но, видимо, этого было мало, недостаточно, и тут он, Хохлаков, виноват…

По мере того как Хохлаков говорил, Павлику казалось, будто его обволакивают вязкой паутиной. Им овладело странное оцепенение. Он слушал его так, словно речь шла не о нем, Павлике, а о ком-то другом, и он вполне был согласен с Хохлаковым в оценке этого другого. Ему стало не то чтобы страшно, а тоскливо и одиноко. Из мягких, округлых слов этого вкрадчивого человека с толстым, огорченным лицом складывался прегадкий образ молодого пролазы, выскочки, вездесуя, готового из мелкого тщеславия навредить делу, погубить не только дорогостоящую машину, но и людей, за чьи жизни он отвечает. Честный и мужественный Лавриненко, отец двух девочек, едва не лишился руки, водитель Худяков чудом сохранил зрение… Спрашивается, за что пострадали эти отважные советские люди?..

— Скажи, Павлик, — Хохлаков повернулся к Павлику, в голосе его звучало страдание и горечь, — как бы чувствовал ты себя сейчас, если бы твои товарищи не спаслись случайно от гибели? А ведь погибли бы они не в бою за Родину, а ради того, чтобы немецкий фельдфебель мог поагитировать в пользу Гитлера…

— Товарищ Хохлаков, — строго сказал Гущин, — прошу придерживаться фактов.

— Мне казалось… я так и делаю… — забормотал Хохлаков. — А вообще-то я кончил…

— Товарищ Шатерников, желаете? — предложил Гущин.

Высокий, статный Шатерников неохотно поднялся, красивое, мужественное лицо его залилось румянцем, он не умел и не любил «краснобайничать». Павлик был почти незнаком с ним, но не раз слыхал о его редком бесстрашии и находчивости в бою, о его хозяйственной распорядительности и замечательном практическом умении…

— Я, товарищи, политработник временный, мне проще говорить как боевому командиру…

— Встать! — раздался вдруг громкий голос Гущина.

Из полутемного угла комнаты показались крепкая, плотно сбитая, с крутыми бугристыми плечами фигура начальника Политуправления дивизионного комиссара Шорохова. Павлику почему-то подумалось, что Шорохов вошел раньше, но некоторое время не обнаруживал себя. Но Павлик не только не встревожился, напротив, обрадовался: так сильно хотелось ему знать настоящую и окончательную оценку того, что произошло с ним.

— Здравствуйте, здравствуйте!.. — Шорохов замахал рукой, чтобы люди сели, подошел к Гущину и обменялся с ним несколькими словами. Его смуглое, хмурое — из-за густых, в одну черную полосу бровей — лицо казалось сейчас особенно сумрачным. Он опустился на подвинутый ему Ржановым табурет и выложил на стол тяжелые, костлявые кулаки.

— Пожалуйста, товарищ Шатерников, — сказал Гущин.

— В бою случается всякое, — продолжал Шатерников естественно-ровным голосом. — Как подробно ни разработаешь операцию, а всего не предусмотришь. Противник тоже не лыком шит. Вот тут и проявляются качества настоящего командира — находчивость, умение разбираться в обстановке, быстро принимать решения. Товарищ Чердынцев в сложной, боевой обстановке принял смелое, пусть рискованное, решение и одержал победу. Верно, машина дорогая, стоит сто тысяч… Товарищ Хохлаков, а разве танк или самолет стоят дешевле? Значит, их в бой, что ли, не надо пускать? Тогда и стрелять не надо, пули тоже не даровые. Команда пострадала, одному руку царапнуло, другому щеку. Так это ж солдаты, товарищи, они, коль нужно, и жизнь должны отдать.

— Мы на товарища Чердынцева не в обиде, — послышался густой, медленный голос Лавриненко, и Гущин не стал перебивать его, хотя тот самовольно взял слово. — Зря печалуются за нас, мы солдатскую службу понимаем. Худяков, скажи ты…

Сжимая в руках ушанку, с табурета неловко поднялся водитель.

— У меня немцы все семейство загубили… — проговорил он хмуро, постоял, тронул рукой вспухшую щеку и сел на место. По существу дела водитель ничего не сказал, но Павлику подумалось, что он сказал самое главное.