Юрий Нагибин – Не дай ему погибнуть (страница 9)
Брази и Валетта выразительно переглянулись.
— Возьмите меня с собой! — вскричал Сент-Экзюпери. — Я люблю старика. Нет ничего бессмысленнее и возвышеннее этой одинокой фигуры. Каждый путешественник чего-то ищет, он один гоняется за призраками. Последний романтик века! Все остальные исследователи рядом с ним просто старьевщики. Возьмите меня, Гильбо, моя рассеянность в сочетании с вашей отвагой и его абстрактным практицизмом сотворят чудеса!
— Кем я могу вас взять, Сент-Экс, бортмехаником, радистом?
— Простите, командир, эти места заняты, — хрипло сказал Брази.
— Я слышал, что бедняге Кувервилю ампутировали три пальца, — сказал Экзюпери. — Значит, вам понадобится второй пилот?
— Даже если бы ему ампутировали голову, Кувервиль все равно полетел бы.
— И был бы прав. В такой полет лучше отправляться без головы. Значит, сорвалось. Что ж, буду сидеть в Кап-Джуре, изображать движущуюся мишень для арабских пуль и дописывать никому не нужную повесть.
— Не прибедняйтесь! — возмутился Гильбо. — Я читал ваш рассказ, вы единственный человек, которому я позволил бы писать о летчиках!..
…В главном городе Шпицбергена Нью-Олесунде, насчитывающем не меньше двух десятков домов, непривычно людно и шумно. Кроме «Читта ди Милано», в бухте Кинге-Бей находятся шхуна «Браганца», норвежское судно «Хобби», шведские «Таниа» и «Квест». Отсюда уже начали разведывательные полеты Рийсер-Ларсен и Лютцов-Хольм, итальянцы Маддалена и Пензо; сюда прибыла шведская летная группа в составе Турнберга, Кристеля, Лундборга и Шиберга; отсюда снаряжают санную экспедицию под начальством капитана альпийских стрелков Сора. Сюда съехались корреспонденты из разных стран.
Столовая, тонущая в клубах табачного дыма. Это скромное помещение с деревянными столами и лавками стало как бы ночным клубом нью-олесундских новожилов. Официально здесь пьют только какао из глиняных кувшинов, но, судя по красным лицам и шумному поведению присутствующих, сухой закон подвергается весьма серьезному нарушению.
Сюда только что зашли после полета Рийсер-Ларсен и Лютцов-Хольм, в летных комбинезонах и кожаных шлемах. Взяв по кувшину какао, они присели с края длинного стола. Особенно шумно ведут себя шведские летчики, представленные наиболее мощным отрядом.
— Ну и ну! — оглядев многолюдное сборище, с огорчением сказал Лютцов-Хольм. — Боюсь, что нам не видать приза!
— В данном случае это не самое важное, — сухо ответил Рийсер-Ларсен.
В шведской группе выделяется громким, уверенным голосом румяный пилот, являющий собой как бы среднеарифметический тип шведского мужчины тридцати лет: в меру высок, в меру упитан, в меру благообразен, без особых примет.
— Бросьте, Кристель! — наседает он на другого пилота с милым, скромным лицом. — Я большевиков знаю как облупленных. Я давал им жизни под Мурманском и в Финляндии и надеюсь обставить их сейчас. Да и на что способна нищая Россия!
— Нищая Россия уже отправила три корабля, — заметил Турнберг. — Кстати, Бабушкин нашелся и снова ведет разведку.
— Бабушкин не страшен, он летает там, где Нобиле и в помине нет.
— Кто этот хвастун? — спросил Лютцов-Хольм.
— Лундборг.
— Большой летчик?
— Большой летчик — Турнберг, хороший летчик — Кристель, а Лундборг просто опытный и достаточно смелый пилот…
Входит журналист в коротких широких брюках — никкербокерах.
— Последние сообщения, господа! На поиски выходит советский ледокол «Красин», самый мощный в мире!
Лундборг привскочил.
— Кто там главным?
— Профессор Самойлович.
— Я не о том, — пренебрежительно отмахнулся Лундборг. — Кто на крыльях?
— Чухновский.
— Не знаю, — высокомерно уронил Лундборг.
— Напрасно, сказал капитан Турнберг. — Я следил за его полетами на севере. Это опытный и знающий человек.
Летчик Кристель запевает песню, остальные шведы подхватывают:
Лундборг самозабвенно играет на губной гармонике. Глаза его так и горят.
— На льдине, верно, настроение несколько хуже, — заметил Лютцов-Хольм.
— Должен тебе сказать, — как-то очень серьезно проговорил Рийсер-Ларсен, — что меня вовсе не шокирует вульгарное веселье, царящее в этом караван-сарае. При всем мелком, эгоистическом и вздорном, чего тут с избытком, людей по-настоящему радует, что они наконец-то делают общее дело, причем хорошее дело. Это не часто случается в человечестве. Люди разных наций порой объединяются для войны, но никогда для чего-нибудь путного…
…В Ленинградском порту снаряжается в дальний путь крупнейший в мире ледокол «Красин». Он стоит, большой, холодный, не горит еще огонь в его топках, не валит дым из высоких труб, и все же ему подчинена вся деятельная жизнь грузового порта. К ледоколу устремляются буксиры с баржами, грузовые пароходики, катера, угольщики. К нему подъезжают посуху колонны грузовиков-магирусов, тащатся подводы с продовольствием и снаряжением.
И на самом ледоколе идет напряженная жизнь: в бункера засыпают уголь; трюмы загружают продуктами, питьевой водой. Руководит погрузкой старпом Пономарёв, небольшой, крепкий, с простым умным лицом.
— Бери воду, товарищ Пономарев!.. Акимыч, слышь, бери воду, с утра стоим! — взывают с водолея.
— Доставлены лыжи, где складывать? — орут с нижней палубы.
— Привезли винтовки!.. Принимай!.. — кричат с катерка.
— Копченая колбаса!..
— Динамит!..
— Консервы!..
Грузится корабль — через три дня выходить.
Капитан корабля, высокий молчаливый эстонец Эгги, стоит у сходней с погасшей трубкой в зубах. Сюда то и дело подходят разные люди, которым волей судьбы, а то и собственного настойчивого желания предстоит участвовать в походе «Красина».
— Корреспондент «Комсомольской правды», — представляется капитану один.
— На погрузку угля, — равнодушно командует Эгги.
— Корреспондент «Вечерней Москвы», — представляется другой.
— На погрузку угля!
— Оператор кинохроники!
— На погрузку угля!
Подошла маленькая, тонкая, белобрысая девушка лет восемнадцати.
— Я уже знаю — на погрузку угля! — опережая Эгги, сказала она.
— Документы! — с легким удивлением произнес капитан.
— Корреспондент «Труда» — Люба, — представилась девушка.
— Документы! — нетерпеливо повторил капитан.
Девушка протянула ему какую-то бумажку.
— Во-первых, вы внештатный работник, — безжалостно сказал Эгги, — во-вторых, у вас нет направления, в-третьих, не вертитесь под ногами.
К ледоколу подходит большая группа рослых людей, в их поры навечно въелась угольная пыль. У каждого деревянный сундучок; с такими вот немудреными, крепко сбитыми сундучками спокон веку отправлялись русские люди и на военную службу, и в далекое плавание, и в неизвестность на поиски лучшей доли.
При виде этой матерой компании просветлело суровое лицо капитана.
— Привет горячему цеху! — радостно произнес он. — Товарищу Косенкову, — добавил уважительно, протягивая руку огромному, с седым ежиком кочегару, похожему на стареющего циркового борца. — Как это тебя отпустили?
— Отпросился, — добродушно пробасил кочегар. — Надо ж людям помочь.
— А ну, повернись, сынку, экая на тебе смешная свитка! — весело сказал Эгги молоденькому кочегарику, одетому в кургузый пиджачок, купленный, видать, в загранплаваний.
— В самую точку! — радостно согласился кочегарик и взбежал по трапу.
— Так… — мрачновато сказал Эгги, разглядывая без особой приязни следующего кочегара: красивое, порочное, припухлое лицо, почти белые глаза в красных обводьях. — Спихнули тебя с «Седова», Балясный?