Юрий Нагибин – Не дай ему погибнуть (страница 49)

— Откуда вы? Мы с подругой никак не можем решить.

— Из России, — ответил я.

— «Из России с любовью»? — чуть улыбнулась она, обнаружив знакомство с фильмами о Джемсе Бонде и склонность к иронии.

Последним я пренебрег и взял с собой в сон лишь ее улыбку…

…Справа, по ходу самолета, пылал безмерный закат. Казалось, из распоротого тела неба хлынула кровь и захлестнула слабую голубизну. Мы летели над плотной массой облаков, напоминающей заснеженное, сугробистое поле, и по его седой, тусклой синеве растекался багрец. Я пожалел, что пропустил рассвет и зарождение восхода. Вскоре кроваво-красное растворилось в блистающем золоте, какие-то алые недвижные вихри вскипели над снежным и теперь сплошь розовым полем, выплыл нестерпимо сияющий, добела раскаленный диск и ослепил, сжег глаза.

Было странно, когда из этой драгоценной, осиянной чистоты мы вдруг нырнули в серую, влажную, непроглядную муть и копошились в ней вплоть до самой земли, нежданно обнаружившейся мокрым асфальтом и ярко-зеленой травой под шасси самолета.

Над Токио шел нудный мелкий дождик, он шипел на прозрачном целлофановом плаще нашей переводчицы Мидори, барабанил по зонту нашего хозяина Токада, вот уже сколько часов поджидавших нас в аэропорту. Первые, чуть неловкие слова приветствий, жалобы на погоду, испуганное сообщение о надвигающемся тайфуне, и вот прозвучало впервые то, что стало как бы лейтмотивом нашей поездки, озабоченное, значительное, равно готовое обратиться в ликование или печаль:

— А вы видели Фудзи?

Сколько раз звучал потом этот вопрос, сколько тревог, огорчений, разочарований доставило нашим милым, гостеприимным хозяевам упорное нежелание величайшей горы Японии — некогда огнедышащего вулкана — показаться нам.

День приезда потратился на устройство в отеле, ночь — на тайфун. Мы не могли уснуть под дьявольский свист ветра и стон оконных стекол, охлестываемых ливнем. Но то было лишь предвестием урагана. Тайфун налетел на город в сухой бледности рассвета, завыл истошно на одной нескончаемой ноте, взметнул опавшие листья и весь сор с тротуаров и мостовых, вытянул деревья в сторону своего полета, уложил травы газонов, наделив их тревожным вороненым блеском, сорвал с цепей урны, опрокинул кадки с пальмами в летнем кафе под нашими окнами, покатил через широкую площадь какие-то бочки, повлек останки мертвых растений, куски содранной с крыш жести и в воздухе большую серо-голубую птицу, в тщетном изнеможении работавшую против него крыльями. На площади не было ни души, затем в дальнем ее конце промелькнуло несколько пожарных машин.

Бесчинство тайфуна в твердокаменной сердцевине города обернулось бедствием на окраинах столицы и в малых селениях. Здесь сметало хрупкие домики из бамбука и бумаги, валило ограды, вырывало с корнями старые деревья и, будто палицей, крошило ими строения. Прорвало дамбу, и океан хлынул в места человеческого обитания, целые кварталы были разрушены, целые селения затоплены, погребены под песчаными завалами, на шоссе опрокидывались автобусы и грузовики…

С утра городской транспорт не работал, и наша переводчица Мидори, жившая далеко от центра, смогла лишь среди дня добраться до нас частью на метро, частью пешком под жестоким, саднящим, но уже безопасным ветром — последышем улетевшего вдаль тайфуна.

Я твердо знаю, что в оставшуюся мне жизнь не забуду Мидори, ее тонкой, спортивно крепкой фигуры, жестких прямых черных волос и черных широких бровей арками над темными узкими глазами, менявшими цвет от медового до угольной черноты, ее большого рта с улыбкой всегдашнего доброжелательства ко всему миру и нежно умягчающим русские слова произношением, ее легкую, естественную, как дыхание, доброту, ясно и точно схватывающий суть явлений разум.

— Ой! — сказала она, появляясь в нашем номере. — Извините, пожалуйста, что я опоздала, совсем не на чем было приехать, такой страшный тайфун! — И добавила из желания порадоваться самой и порадовать нас: — А двадцать седьмой тайфун свернул в сторону, в океан, он не придет в Токио, и, может быть, сегодня мы увидим Фудзи.

Но Фудзи мы так и не увидели, проведя остаток дня на финале чемпионата страны по древней борьбе сумо, где десятипудовые, раскормленные, как каплуны, голозадые великаны в черных поясах с кошелями, хранящими низ живота, после бесконечно долгих церемоний и взаимных приветствий в молниеносной схватке пытались вытолкнуть друг друга за край крошечной арены под яростные вопли болельщиков. И, влюбившись в юного гиганта, иокодзуна Тайхо с добродушным, курносым рязанским лицом, которому так не шла традиционная, торчком вверх, косичка — магэ (мать борца — русская женщина), я не хуже самого заядлого сумо-фана орал: «Шайбу!», когда он в повторном поединке против могучего иокодзуна Касивадо отстоял свое звание чемпиона. И я совсем не помнил о Фудзи…

Но нам не давали о ней забыть. О Фудзи напоминали гравюры Хокусаи; величайший японский художник прошлого века сделал тридцать шесть цветных видов Фудзи, но не исчерпал своей очарованности синим вулканом и сотворил еще сто монохромных гравюр. И тут он не нашел утоления и продолжал вводить мотив Фудзи в другие свои пейзажи.

Даже в приключенческом фильме знаменитого Куросава «Рай и ад», на который нас водили, Фудзи играла решающую роль в раскрытии преступления. Похищенный злодеями мальчик нарисовал бесхитростный пейзаж, открывавшийся ему из места заточения. На рисунке были крыши домов, просинь воды и перечеркнутая узкими облаками Фудзи. Умный следователь, доверяя строгому реализму детского художественного творчества, по ракурсу, в котором изображен? Фудзи, точно рассчитал, где находился маленький художник, и открыл логово преступников.

И Мидори и Такада-сан не скупились на утешения, что позже, во время поездки по стране, мы непременно увидим Фудзи. Мой руководитель, развернувший напряженную деятельность — три японца не могли сойтись вместе, чтоб он тут же не организовал форума или хотя бы симпозиума, — несмотря на всю свою загруженность, приметил озабоченную печаль хозяев. Он просил их не горевать: мы можем наблюдать Фудзи каждый день в его служебном кабинете в Москве, где на стене висит прекрасное изображение горы, гравированное на меди, — дар японских кинематографистов советским коллегам.

Вскоре мы выехали в Киото. Официальной целью поездки была встреча с тамошним очень крупным сценаристом, пишущим о седой старине, а также ознакомление с древней столицей Японии, где снимаются исторические фильмы, но я догадывался о добром заговоре хозяев, затеявших эту поездку, чтобы мы увидели Фудзи. Там, где железная дорога круто сворачивает от залива Сагани, нам откроется Фудзи.

Мы сели в удивительный, напоминающий ракету поезд с мягкими, подвижными самолетными сиденьями, с отличным буфетом и эйркондишен, и он понес нас по высокой насыпи, дающей такой крутой уклон на поворотах, что и движение наше уподобилось самолетному, когда по одну сторону земля становится на дыбы, а по другую разверзается пустота. Отмахивая по двести километров в час, мы не успели еще приспособиться к этому необычайному движению, напоминающему земной полет — бобслей, когда Мидори, пряча в милой улыбке неуверенность, сказала: «Подойдите к тем окнам, сейчас появится Фудзи». Но за окнами были лишь какие-то строения, куцые дали, ограниченные туманом, ставники для разведения рыбы, будто шоколадные «серебряные» бумажки, наклеенные на зеленую плоскость равнины. Надо всем этим простиралось голубоватое, нечистое небо, напоенное испарениями, и в нем без очертаний, выделяясь лишь пухлым белым подбоем, застыли облака. Они-то и скрыли Фудзи. Мы долго не отходили от окон, пытаясь в каких-нибудь небесных тенях, в облачных расщельях, в молочном мерцании белесо размытого солнца проглянуть Фудзи, а потом Мидори сказала печально:

— Пойдемте в буфет.

— Что это вдруг?

— Скучно, — сказала она, по обыкновению смягчая слово, так что оно прозвучало: «скушьно».

Мы пошли в буфет и пили там крепкое, тринадцатиградусное японское пиво, заливая его ледяной горечью боль несвидания с Фудзи…

А на обратном пути Фудзи вновь обманула нас, скрывшись за стеной дождя.

И в последующие дни, то налитые солнцем, то пасмурные, то чередующие осеннюю хмурость с золотыми просветами, Фудзи всякий раз находила, чем прикрыться от нашего взгляда. Дело принимало серьезный оборот. Мы уже многое успели, многое видели, обсудили, завязали дружеские связи с японскими сценаристами, режиссерами, критиками, продюсерами, хранящими в припухлости узких глаз терпеливую печаль: в последние годы кинопроизводство в Японии неуклонно и грозно сокращается. Эти люди были благодарны нам за интерес к их работе, поискам, планам, за приглашение в Москву на дискуссию и международный кинофестиваль. Но Такада-сан не давал усыпить себя видимостью успеха: ведь Фудзи мы до сих пор не видели. Он решил лично отвезти нас в Хаконе, лучшее в Японии место для любования Фудзи.

И вновь поезд-ракета помчал нас в простор страны. От станции до отеля, расположенного на взгорье, мы добирались автобусом. Густейший туман, только и ждавший нашего появления, чтобы войти в силу, принялся стремительно пожирать окрестность: сперва он поглотил далекие синеющие горы, затем поросшие лесом холмы за шоссе, по которому мы только что ехали, озеро Асиноко, просверкивающее сумеречно вечереющий воздух, вскоре туман подступил вплотную к балюстраде, окружающей асфальтированную площадь перед отелем, наделил призрачностью деревья с распластанными кронами. Все же мы отважились на маленькую прогулку в надежде, что туман рассеется так же вдруг, как и скопился, и в вечернем небе, полном тихих звезд, засверкает снежная вершина Фудзи.