Юрий Нагибин – Не дай ему погибнуть (страница 15)

— Все в точности! — были первые слова Пономарева. — Правой лопасти как не бывало!

— Вот человек! — с досадой, но и с легким восхищением сказал водолаз Филиппов. — Пока сам руками не потрогает, никому веры не даст.

— Верю всякому зверю: волку, ежу, а тебе погожу! — невесело отшутился Пономарев и вдруг побледнел. — С непривычки, однако, трудновато!

Судовой фельдшер поднес водолазам по мензурке спирта. Филиппов истово принял свою порцию, а Пономарев отказался:

— Ну его, только башку туманит!..

…В кочегарке, у топок, не требующих сейчас особого внимания, идет перекур, сопровождаемый вялым трепом.

— Кто скажет, долго мы тут еще загорать будем? — вопрос задал в никуда кочегар Балясный. На широкой голой груди двухцветная — синь с розовым — наколка изображала русалку, держащую в поднятых руках, словно лозунг, скорбное признание: «У меня нет счастья в жизни». Под хвостом русалки была надпись: «Не забуду лета 1927 года». И диковато выглядел на этой фреске серебряный нательный крестик.

— Леший его знает, — отозвался кто-то, — говорят, руль вдребезги!..

— А кто скажет мне другое: на кой черт нам все это нужно?

— Чего «нужно»? — поинтересовался Филиппов.

— Фашистов спасать…

— А еще верующий! — Филиппов схватил Балясного за грязноватый бархатный шнурок, на котором висел крестик. — В святом писании что сказано? Возлюби ближнего своего, аки самого себя.

— Руки прочь! — Балясный ударом кулака отбросил руку Филиппова. — В священном писании не сказано, что фашисты мои ближние. Я пролетарский человек!

— В самую точку! — восхищенно воскликнул молоденький кочегарик.

— Ты — пролетарский человек?.. — взвился Филиппов. — Тебя за пьянство с «Седова» списали, а Эгги сдуру подобрал. От тебя сивухой и ладаном несет. Вишь ты, фашистов он не хочет спасать! А если бы ты в море загибался, стал бы ты у своих спасителей анкету спрашивать? Мол, какой вы нации, вероисповедания, партийной принадлежности?.. И если что не так, ты, может, лучше бы утоп?

— Да! — нахально сказал Балясный. — Я лучше бы утоп!.

— Ну и дурак! — расстроился Филиппов.

— Зря ругаешься, Филиппов, — вмешался молчавший до этого старый кочегар Косенков. — Тут надо по человечеству рассудить. Почем мы знаем, кто из них фашист, а кто нет? И нешто мы фашистов спасаем? Людей… таких же людей, как мы сами, у которых жены, отцы с матерями, пацанье… И если мы их не спасем, сколько семей осиротеет!..

— В самую точку! — с прежним энтузиазмом одобрил кочегарик.

— И я о том же говорил, — заметил Филиппов, — только выразить не мог.

— Плачу и рыдаю, — насмешливо сказал Балясный, — но, может, хватит травить баланду? Никого мы не спасаем, просто болтаемся, как дерьмо в проруби!

— На этот раз согласен с тобой, божий человек! — сказал Филиппов. Он со злобой схватил робу, накинул на голое тело и кинулся к винтовой лестнице.

— Ты куда? — крикнул вдогон Косенков.

— Поговорить кое с кем по душам!.. — отозвался Филиппов.

— Поговорил один такой! — плюнул Балясный.

…На палубе Филиппову преградили дорогу летчики, выгружавшие на лед «юнкерс». Хотя им помогали многие члены команды, дело не больно спорилось. Пришлось Филиппову тоже приложить свою силу. Он подставил могучее плечо под самолетную плоскость и тут обнаружил, что рядом с ним подвизается в роли грузчика старпом Пономарев.

— Р-раз-два, взяли!..

— Долго еще загорать будем? — улучив миг тишины, крикнул Филиппов старпому.

— Р-раз-два, взяли!..

— Капитан приболел, — отозвался старпом.

— Еще раз, взяли!..

— Знаем, как он приболел!.. Нас за такие болезни с волчьим билетом на берег списывают!.

— Сдурел? — крикнул Пономарев.

— Еще р-раз, взяли!..

— Нельзя так, Акимыч…

Пономарев вылез из-под крыла, подошел к Филиппову.

— Анархию разводишь?

— Я дело говорю, — твердо ответил кочегар. — Сам знаешь, мы себя не жалели… по две вахты вкалывали. А для чего? Чтоб наш труд, нашу силу в гальюн сбросили?.. Почему стоим, я тебя спрашиваю? — произнес, он с подавленной яростью.

Пономарев задумчиво поглядел на кочегара.

— Ладно, Филиппов… ступай…

И сам быстро покинул палубу.

…Пономарев долго стучался в запертую изнутри дверь каюты.

— Это я — Акимыч, — шептал он в замочную скважину.

Наконец дверь распахнулась, едва не сбив Пономарева с ног. Длинный, неприбранный, с опухшим лицом и воспаленными от бессонницы глазами капитан Эгги мрачно уставился на старпома.

— Надо двигаться вперед, капитан, — спокойно сказал Пономарев.

— Ты соображаешь, что говоришь? Руль полетел к свиньям собачьим! — с сильным акцентом проговорил Эгги.

— Руль, что говорить, важная деталь, да ведь можно править машинами, — пожал плечами Пономарев.

Эгги словно не расслышал. Прикрыв веки, он сказал пустым голосом:

— Я провалил экспедицию и пойду под суд. Пусть Самойлович сообщит правительственной комиссии, что задание не выполнено.

— Брось чепуховину городить! Хочешь, я тебе скажу, чего ты скиксовал? — Эгги молча раскачивался на длинных ногах. — Ты перегорел на старте. За три дня подготовить «Красин» к выходу было невозможно, и за неделю, и за декаду тоже невозможно. Ты сделал это за четыре дня. Чудо? Да, а за чудеса надо расплачиваться.

— Я пойду под суд, — с мрачным удовлетворением сказал Эгги.

С неожиданной силой Пономарев толкнул Эгги на койку.

— Ложись, спи… Долго спи, пока всю дурь из головы не выспишь… Тогда поговорим, — произнес он решительно и вышел из каюты…

…Когда Пономарев вновь оказался на палубе, все красинцы, задрав головы, наблюдали за первым, пробным полетом Чухновского. Сильная машина, упруго набрав высоту, стала выписывать круги над льдиной. И никто не понял вначале, какая стряслась беда, когда неторопливо, словно это тоже входило в расчеты летного экипажа, правая лыжа стала перпендикулярно земле.

Пономарев подбежал к Самойловичу.

— Им сообщили?..

— Они не держат связи…

Большая светлая птица резвилась в воздухе, не ведая о своей смертельной ране. Самолет сделал круг и стал снижаться. Чухновский пошел на посадку. Кто-то отвернулся, кто-то закрыл лицо руками, заплакал молоденький матросик. А затем раздался крик ужаса, с лыжами на плече Люба, оступаясь, падая, вновь вскакивая, бежала навстречу идущему на посадку самолету.

— Что она делает?.. Сумасшедшая!..

— Умница она! — вскричал Пономарев и сорвался с места. Но второй бортмеханик Федоров уже тащил запасную лыжу «юнкерса». Пономарев пришел ему на помощь.

Люба едва успела положить лыжи на лед, как Федоров и Пономарев кинули рядом свою тяжелую ношу.

На «юнкерсе» поняли эту предметную сигнализацию. Круг за кругом делал самолет, примериваясь к посадке, а затем пошел вниз. Чухновский сажал самолет не прямо, а с наклоном на левую лыжу, он даже не побоялся слегка царапнуть крылом по насту, Когда под здоровой лыжей оказался упор, то и правая лыжа коснулась льда и приняла нормальное положение. Самолет подрулил к ледоколу и стал.

Вся команда «Красина» высыпала на лед, окружила летчиков.

— Кому мы обязаны?.. — с обычной, чуть смущенной вежливостью спросил Чухновский.

Люди расступились, и летчики увидели девочку. Эта девочка училась на разных курсах и ни один не кончила, бралась за разные дела и ничего толком не сделала, она даже не очень чисто стирала и не очень хорошо мыла посуду, но в одном была она искусна: умела мечтать, и это одарило ее подвигом.