Юрий Мори – Пустой человек (страница 65)

– Хреново мне, Валентин Петрович… – Слова матери прервал очередной приступ кашля. Слышно было, как она плюет и шуршит курткой. Наверное, вытирает рот. – Не могу я уже.

– Хоть за водой пошли, а то это… сдохнем, – продолжал дед Валентин, тоже покашливая. – В подвал-то спустишься?

Чего это он такой бодрый сегодня? До темноты дома сидел, считай, безвылазно. Раз в месяц выйдет с палкой во двор, посидит с часок – и обратно. Одна нога почти не гнется, не до прогулок. А сегодня разошелся… Умирать не хочет? Так это и никто не спешит, до огрызка трубы в подвале весь дом ходит, там вода самотеком до сих пор сочится. Правда, пока хотя бы литров пять наберешь, полчаса ждать, но никто не жалуется.

Некому больше жаловаться. Даже Создателю затруднительно – не слышит он ни жалоб, ни молитв через черное небо. А благодарить его за что–либо… Уже нет желающих.

– Хоть фонарик дай, Верка… – помолчав, проскрипел дед. – У меня батарейки сели, а в темноте я не дойду. Засрано там все, поскользнусь – и привет.

Батарейки стали валютой, круче водки. В первые дни, когда все ждали, что скоро все наладится, люди ездили на остатках бензина, светили фарами, ходили с фонариками даже по улицам, некоторые подсвечивали себе телефонами, а потом все как-то разом кончилось. Разрядилось, село и выдохлось. В магазинах, пока дураки сперва громили витрины с ювелиркой и дорогой выпивкой, умные люди брали батарейки, свечи, спички и еду. Отец тоже набрал, вон коробка стоит рядом с дровами. Молодец был батя, что и говорить… Где он погиб только?

Что отца больше нет, Данила не сомневался: был бы жив, вернулся. Он же знал, как без него плохо. Раньше на работе задержится – уже скучали, а уже теперь-то…

– Не дам я фонарь, один остался, – сквозь кашель откликнулась мать. – Попозже пойду, наверное, тогда и вас позову. Вместе сходим.

– Ну, хоть батарейки продай, а?

– За что продай? За деньги?! Да нахрен они теперь. Нет, самим мало.

– Сука ты, Верка! – неожиданно злобно откликнулся сосед, чем-то звонко стукнул в дверь и замолчал. К себе поковылял, видно.

– Сука я, сука… – бормоча себе под нос, вернулась на кухню мать. Поправила матрас, служивший ей подстилкой, и тяжело осела на него. Глаза у нее отсвечивали язычками пламени костра. – Скажи еще, тварь.

Наконец-то дожевав царапавший рот сухарь, Данила взял кружку пахнувшей ржавчиной воды. Подставкой для кружки служил планшет – вещь бессмысленная теперь, как и остальные «черные зеркала». Аккумулятор сел, интернет остался вчерашней сказкой. Куда больше пользы было от потертого радиоприемника, исправно работавшего на все тех же отцовских батарейках. Отхлебнув воды, Данила повертел ручку настройки.

– …Ничего нового. МЧС сообщает, что ожидается усиление ветра до восьми метров в секунду. К местным новостям. Из информированных источников стало известно, что в город продолжает двигаться автоколонна с продовольствием и топливом из госрезерва. Просим население не паниковать, помощь придет, центральное правительство принимает все меры для улучшения обстановки…

Данила щелкнул выключателем приемника и почти бросил его на место. Даже диктор, которого учили говорить радостным бодрым голосом, немного охрип. Да и веселья в голосе у него слышно не было. Конечно, вторую неделю врать о какой-то колонне с помощью от мифического правительства – это дело тяжелое.

Неблагодарное.

Мать опять раскашлялась. Она несколько дней искала отца по окрестным домам, по магазинам, не побоялась даже в сгоревший коробок «Перекрестка» забраться. Трупов повидала, как говорит, десятка три – и на улице, и в подъездах, и на пожарище том. Все проверила, но отца не нашла, только простудилась во время поисков. Теперь даже когда не кашляет, еле дышит, свистит в груди, как будто у нее внутри мяч прокололи.

– Данька… – хриплым голосом прошептала она. – Что-то мне совсем конец. Тяжело дышать. Ты сам за водой сходишь?

– Конечно, мам! – Куда идти, он знал. И с матерью вдвоем спускался в подвал, и за компанию с дедом Валентином однажды. Главное было преодолеть покрытую обледеневшими фекалиями лестницу, не упасть, особенно, когда вверх идешь с канистрами.

– Тогда бери Георгиевича с собой, и давай. Поел, сил набрался… – Мать тяжело вздохнула, видимо, пытаясь улыбнуться. – Канистру одну бери, иначе тяжело. В тринадцать лет тяжело две.

– Четырнадцать скоро! – по привычке буркнул Данила, но сам понял, как глупо это прозвучало. – Ладно, мам, хорошо. Ты пока водички горячей попей, легче станет!

Она в ответ промолчала, но взяла кружку. Вот и ладно, должно помочь. Еще бы лекарства найти… Но это уже фантастика: таблеток в доме не было, до аптек отец не добрался, не успел, хотя и говорил, что надо.

До подвала они добрались минут за двадцать. Хрипло дышавший старик, почти наощупь ставивший палку на ступени, так и норовил поскользнуться, словно специально. Данила несколько раз ловил его тяжелое неповоротливое тело, прижимая к стене. Фонарик в дрожавшей руке метался, освещая то залитые замерзшими кучками ступени, то измазанные стены. Но дошли, воды набрали, это главное.

Дорога вверх была и сложнее, и дольше. Последние три этажа до их девятого Данила тащил обе канистры – и свою, и соседскую, плюнув на мамино предупреждение. Иначе Валентин Георгиевич и вовсе не дойдет, совсем он без сил, что–то.

Уже в тамбуре сосед решительно забрал у Данилы свою канистру и пронес ее пару шагов, но потом выронил и, захрипев, схватился за стену правой рукой. Его металлическая палка со звоном упала вниз. Потом сосед мешком сполз на пол.

– Подыхаю… – каким-тоне своим голосом проскрипел старик, второй рукой держа себя за грудь. – Лекарство у меня там, там… На тумбочке в спальне лежит. Желтые… Таблетки такие.

Данила бросил свою воду и побежал в соседскую квартиру. Дверь была не заперта, он пробежал через прихожую, заставленную наполовину разбитой мебелью, и влетел в спальню. У соседа он бывал еще до темноты, знал, где что.

Мазнув лучом фонарика по стенам, по остаткам костра, аккуратно разведенного в бывшей микроволновке, Данила увидел тумбочку, стоявшую у кровати. Подхватив блистер с желтыми таблетками, он уже собрался бежать обратно, когда свет фонарика блеснул на лезвии небольшого топора. Данила наклонился и в упор рассмотрел до боли знакомую рукоятку, которую они с отцом обтягивали ровными полосками кожи в начале лета, когда собирались в поход.

В другой жизни.

Данила взял топорик в руку и распрямился. Немного подумав, он посветил на балконную дверь и подошел к ней. У соседа балкон застеклен не был, на нем лежали сугробы ненавистного серого снега, из-под одного из которых торчали словно две трубы.

Решительно открыв балконную дверь, Данила выглянул наружу. Трубы были завернуты в задеревеневшие на морозе джинсы и заканчивались отцовскими зимними ботинками, рыжими с черными шнурками.

Дед Валентин лежал на прежнем месте, хрип стал гораздо тише. Не опуская топорик, Данила подошел к нему.

– Нашел таблетки? – жалобно спросил сосед. – Желтые такие, нашел?

– Что ж ты, гад, сделал? – в ответ сказал Данила. – Отца-то за что, мудак ты старый?

– А-а-а… – хрипло ответил дед. – Заметил? Ну да… Батарейки у меня тогда кончились, прикинь, парень? И за жратвой я выйти никак не мог. А так вот прожил лишнюю пару недель, хорошо ведь?

– Ага… Отлично! – ответил Данила и с размаху ударил топориком по седой голове.

Вдох и выдох

Меня зовут Андрей. Хотя, нет… Даже в этом я теперь сомневаюсь. Говорят, сумасшедшие не осознают свое безумие – для них жизнь остается прежней. Просто что-то мешает. Или кто–то. Но с ними самими все нормально, только мир вокруг сходит с ума. Сомневаюсь…

Пока я дома – все в порядке. Мой дом – моя крепость и так далее… С телевизором на стене, от которого за шкаф тянется нелепый пучок проводов. С давно немытым зеркалом в прихожей, делающим мое постаревшее лицо еще непривлекательнее.

Меня по-прежнему зовут Андрей. Хотя бы в этом надо быть уверенным.

Тридцать два дня назад умерла мама.

Это уже точно: я много раз искал ее по всей квартире, заглядывал в шкафы и кладовку. Даже под кроватью смотрел. Нашел ее старый синий свитер – наверное, упал, а она и не заметила. А потом было не до того.

Она попала под машину, переходила улицу, как обычно, доверяя водителям: красный свет, полоски перехода… Но где-тона небесах решили повернуть ее переключатель с ВКЛ на ВЫКЛ. Самое странное, удар был несильным – синяки, на руке ссадина, даже переломов не было. Я спрашивал потом у врачей, это точно. Остановилось сердце. Просто остановилось. Встала с дороги, подобрала сумку и отошла к обочине. А уже там схватилась за кого-то из прохожих, подержалась за руку и осела на асфальт. Скорая была, конечно. Позже, через полчаса, что ли. Мне позвонила какая-то прохожая, потом Нине – в мамином телефоне мы первые в списке.

Были.

Нина туда даже не приехала. Как поссорилась с мамой три года назад, так и… Хотя бы на похоронах была, постояла у гроба, прошептала что–то, повернулась и ушла. Упертая у меня сестра, как же так можно…

С маминой смертью во мне что-то изменилось. Люди стали казаться какими-то… Не объемными. Плоскими, как рисунки древних египтян. Ходят вокруг большие говорящие фотографии, вроде, так и надо. А мне странно. Не хватает мне достоверности в этих людях.