Юрий Мори – Обычное зло (страница 19)

Остановиться и развернуть посох? Ну нет! Вот как раз останавливаться никак нельзя. Поэтому Дед несся во всю прыть. Где-то же есть выход отсюда.

Где-то…

Же…

Есть?!

В воздухе хлопнул электрический разряд. По нашитым на шубу полоскам фольги проскочили искры, борода, которую он так и сжимал в руке, вспыхнула и съежилась, мгновенно расплавившись. Перед глазами Деда, который умудрился не остановиться, плавали бесформенные яркие пятна, а волосы на голове встали дыбом даже под шапкой.

– Вре-о-ошь! – неизвестно кому крикнул он на бегу. – Сгинь!

Посох уткнулся в нечто упругое, его повело и вырвало из пальцев, но Дед сражаться за единственное оружие не стал. Так себе палка, да и он не монах Шаолиня, толку ему держаться и не отпускать.

Нога на бегу наподдала в темноте чему–то мягкому, увесистому, что с глухим ворчанием отлетело в сторону. Но плевать, плевать! Теперь он видел если не дверь, то хотя бы какой-то ориентир впереди: пару явно кошачьих глаз.

– Шамахан! – заорал Дед и прибавил – хотя, казалось бы, куда уж! – скорости. Понесся прыжками подобно безумному кенгуру в праздничной шубе.

Что-то хлопнуло и зашипело за спиной, но он уже почти добежал. Вот уже и не только глаза, вот и неясный кошачий силуэт…

…– Слышь, дед! Уснул, что ли? Нажрутся, а потом поздравлять норовят, – проворчал кто-то недовольно. Потом схватил за отвороты шубы и приподнял рывком.

Дед открыл глаза. Над ним, крепко держа, склонился мужик чуть младше его самого.

– Живой, дедушка-твою-мать-мороз? Замерзнешь здесь говорю, на хрен. Вставай!

От спасителя приятно тянуло коньяком. Дед не стал сопротивляться, оперся рукой о снег и с трудом, но поднялся на ноги. Потом откинулся назад, когда мужик его отпустил, и больно ударился спиной о стену. Но устоял.

– Сы… Сы… Сыпхасиба! – еле шевеля замерзшими губами, прошептал он.

Мужик усмехнулся, наклонился за валявшейся на снегу шапкой и криво напялил Деду на голову:

– Сам дойдешь?

– Ы… Ну… Ага!

– Вот и отлично! С наступающим тебя, старче.

После этого рассмеялся и ушел. А Дед остался стоять, опираясь на стену, в темной, продуваемой поземкой и заметенной снегом подворотне. Бог его знает, где это он, но хоть не там… Не в квартире.

Деда передернуло от ужаса, он даже протрезвел сходу. Огляделся: ни посоха, ни мешка, ни одной из рукавиц. Да и ладно.

Отлип от стены, сделал пару неуверенных шагов и дальше побрел ломаной походкой игрушечного робота-трансформера.

Домой. Надо домой. Там Шамахан один, жрать, небось, хочет. А ведь спас. Кот спас. Ну, и мужик этот, конечно, но сперва кот. Накормить. И самому горячего бы. И выпить. Потом спать. Но сперва – кот. А рукопись сжечь к чертовой матери. И бабу себе найти, что он так живет, как дурак. Один. С котом. Умрешь – не заметят.

Сжечь рукопись. Сразу. Да. Да? Да!

Бог знает, как оно насчет многомерности пространств, а вот о мире духов он знал теперь, пожалуй, даже слишком много.

Впереди желтело пятно от фонаря на столбе, вдалеке звенел запоздалый трамвай, а вокруг была жизнь.

Святой

Настоятель Скориан, вопреки всем правилам, был официально признан Святым еще при жизни. Лично конвенарх Церкви Единого Создателя во всем блеске властителя приезжал в прошлом году в их скромную обитель, собрал братию и объявил. И семилучевую звезду повесил на шею Скориана, на тяжеленной цепи, все, как полагается.

– Носите, Святой, заслужили!

Только вот… Сложения Скориан хрупкого, голову не поднять, если носить эти пятнадцать стоунов золота, эмали и слишком броских – на его вкус, конечно, многие бы поспорили! – драгоценных камней. Да и пустая это роскошь, ненужная… Поэтому повесил на крюк в келье, пусть так.

А сам продолжил свое скромное служение: молитвы, посты, прием страждущих и редкие, но необходимые выезды в окрестные деревни и замки. До коронного города Римаут добирался не чаще раза в год, да и то было испытанием для души и благочестия. Очень уж греховно там все: вороватые содержатели питейных и прочих заведений, гулящие девки, вечно пьяный бургомистр. А уж уличные музыканты и иные лицедеи!..

– За грехи наши это, за грехи, – приговаривал Скориан, стараясь и молебен не затягивать, и от приглашения на пир в ратушу отделаться как-нибудь… вежливо. – Спаси Создатель чад своих неразумных семью лучами благодати!

Господь Единый помалкивал в ответ, ну да и не ждал новоявленный святой ничего такого. Пятьдесят три года прожил, понял, что не откликнется.

– Кис-кис, тварь неразумная! Ну-ка перестань!

Это уже котенку. Принесли братья в келью по его же, Скориана, просьбе. Чтобы веселее вечерами было. Но – дюже игрив неразумный, сшибает все, третьего дня чуть чернилами весь стол не угваздал. И сейчас вот разбегается, наклонив ушастую и лобастую головку, подпрыгивает и норовит когтями звезду уцепить. Еле касается, мал еще, награда на цепи раскачивается не хуже Святого маятника в столичном соборе, еще больше интерес разжигает.

– Вот дурень-то, прости Единый, – ворчит Скориан и начинает отгонять котенка в сторону. Где добрым словом, а где и носком грубой неудобной сандалии. Стучат подошвы по каменному полу, будто танцует святой запретную для всех служителей сарамонгу.

– Настоятель! – доносится из открытой двери. Святым братии он себя звать запретил настрого, под угрозой изгнания, поэтому так и окликнули. По должности.

– Что? – застывает Скориан в нелепой позе: одна нога согнута, вторая приподнята, а еще и руки растопырены. Сквозняк из открытой двери качает пламя толстых свечей, теребит хохолок седоватых волос на затылке – от верхушки лба-то выбрито все согласно канонам до самого затылка.

– К вам… – брат Еклиз мнется, не зная, как лучше доложить. – Посетитель к вам, настоятель. Дворянин, похоже.

– К ночи? – удивляется Скориан, но руки опускает. Да и обеими ногами теперь на полу, принимая позу пусть не важную, но соответствующую сану. – Что за спешка? Завтра после заутрени приму.

Котенок, поняв, что становится людно, несется бегом к двери. Если бы не шустрый брат Еклиз, умчался бы, лови его потом по всем трем этажам обители. А так попался, устраивается вон на руках, еле слышно мурлыкает.

– Говорит, дело спешное. Спасение души, настоятель, такими вещами даже мирские не шутят.

– Посади его на стол, что ли… – задумчиво говорит Скориан, имея в виду пушистого бесенка, а отнюдь не ночного гостя. – Веди сюда, что ж поделать.

Спасение души – дело такое. Видимо, прижало что-то дворянчика, грехи на темную сторону волокут. Сами не справляются, вот и бегут к нам.

Брат Еклиз сажает котенка на стол, кивает и скрывается в коридоре, не забыв притворить дверь. Пламя над свечами успокаивается, останавливается танец теней в келье. Лепота, первый час ночи, спасибо Единому, скоро и новый день.

Шаги в коридоре слышно даже из-за прикрытой двери: звонко щелкают по камню подковки сапог – ну точно дворянин, не крестьянин же так обуется! Грубый голос что-то уточняет, какие повелительные интонации, однако! Не простой дворянчик, некто из сильных мира сего.

– Здесь, что ли? – спрашивает гость.

– Да, ваше великолепие. Настоятель ждет вас.

Когда они заходят, Скориан уже сидит за столом, гладит разомлевшего котенка – надо бы ему имя какое дать, да все недосуг.

– Ты это… Монашек, иди, у нас разговор сложный, – бурчит гость. Футов шести роста, крепкий, плащ понизу весь грязью забрызган. Торопился, стало быть. Лицо… Да обычное, лет тридцати пяти господин, с роскошными усами и бородкой клинышком. Даже в неярком свечном свете виден шрам: от левой брови и по щеке полосой. Шпагой, похоже, нарисовано.

Настоятель кивает ожидающему брату Еклизу: иди, иди, разберусь. Тот молча уходит, закрывая дверь.

– Садитесь, мне неудобно задирать голову при разговоре, – тихо говорит Скориан, свободно рукой перебирая четки. Волнуется гость, видно же, что напряжен.

– Я… Мне… А впрочем, да! – выпаливает дворянин. Ищет глазами, куда сесть, подтягивает, скребя по полу, грубый табурет и падает на него. Доносится густой дух немытого тела, лошадиного пота, кожи и довольно дорогих духов. Амбре еще то, но настоятель не морщится.

– Как вас зовут? – спрашивает Скориан. Он опускает вежливое «ваше великолепие» и прочую мирскую суету.

– Крон-граф Лемелье, маркиз Ансс.

– Все это мишура и мирские клички. Мне нужно имя при осенении звездой, славься лучи Единого.

– А-а-а, имя? Мартин. Как батюшка и дед. У нас это в традиции.

– Прекрасно…

Котенок тоже принюхивается к гостю, чихает и спрыгивает со стола, норовя оказаться подальше. Граф и маркиз недоуменно оглядывается по сторонам: ну да, извини, никакой роскоши – узкая койка у стены, стол, шкаф с манускриптами и звезда на цепи на крюке. Вот и вся обстановка. Ну и приоткрытое высокое узкое окно, из которого веет прохладой ранней осени, сырой землей и запахами скошенной травы.

– Да что здесь прекрасного! – взрывается дворянин. – Вы же Святой Скориан? Помогите мне, пока не поздно! Или…

Он не договаривает, весь как-то оседает, сдувается, превращаясь из придворного задиры, явного бретера и любимца женщин в человека слабого, побитого неведомыми горестями.

– Да, я и есть Скориан, – «святого» настоятель опускает, странно звать так самого себя. – Начните с начала, а я подумаю, можно ли вам помочь.

История оказывается не особо длинной, да и новизны в ней не сильно много.