Юрий Мори – Карусель сансары (страница 57)

– Предлагаю назвать его Хуан-Мануэль, – предложил Мякиш.

А что? И звучно, и – как минимум – нестандартно. На том и сошлись.

Бабушка была человеком простым, хотя и образованным. Не коснулись её в полной мере падение морали и нравственности, оставили девственность мозга в некоторых вопросах, не чета она подставной Десиме Павловне со вселенской мудростью в глазах. Поэтому, возвращаясь на следующий день после универа, Антон ещё за пару домов услышал призывное «кис-кис-кис» и задорное бабушкино: «Хуяша! Хуяша! Иди жрать, поганец, гадина-кошечка!»

Соседи вдумчиво поглядывали из окошек: частный сектор же, деревня-деревней. И слышно всё за километр. А бабушка долго не могла понять, почему внук так адски ржал. Но потом всё-таки осознала, не без помощи самого Антона, и решила придумать другое уменьшительно-ласкательное. О Хуан-Мануэль язык сломаешь, потому и сошлись на Хоне.

Сам Хоня к вопросам лингвистики был равнодушен, лишь бы кормили. А звать и вовсе не обязательно, тем более столь вычурно. Надо будет – придёт.

Мякиша словно толкнули. Он открыл глаза и понял, что дремал, убаюканный скоростью и тишиной. Живой, мёртвый – какая разница. Просто уставший. Зато нога больше не болела, по правде говоря, он её вообще почти не чувствовал.

В вагоне он был теперь не один, хотя мог поклясться, что остановку, открывание и закрывание дверей, и прочую такую суету никак бы не пропустил. В углу, прямо на покрытом заклёпками железном полу, сидела по-турецки – на выгнутых под себя ногах – девчушка лет десяти. Потрёпанная синяя куртка с прорехами. Дешёвые сапожки не по размеру. Ужасно грязная шапочка-колпак, некогда красно-белая, новогодняя, а сейчас засаленная до полной невозможности. Чуть в стороне лежал расстёгнутый рюкзачок, а перед девочкой лежала груда игрушек, которые она, выпростав из рукавов куртки худые, совершенно птичьи, лапки, быстро расставляла по одним ей ведомым правилам.

За ту минуту, что Антон смотрел на неё, пытаясь понять, реальность это или очередной морок, на полу вырос вполне достоверный, хотя и очень маленький, макет центра Руздаля – того самого, что остался за рекой. Вот конная статуя на площади: фигурка всадника на круглом клочке ткани, вот высотка в виде карандаша: картонная, с покрашенными в контрастные цвета гранями, а вот, поодаль, и круглая коробка театра. Мякиш даже рассмотрел вход. Очень похоже.

– Эй, – сказал он негромко. – Привет!

Девочка подняла на него взгляд. Странное лицо. Даже не само лицо: оно-то обычное, худющее только от недоедания, из-под шапки видно маленькую синюю татуировку на левом виске, а глаза – немного раскосые, выдающие оставшихся где-то в прошлом азиатских предков, но очень светлые, почти прозрачные. Левый глаз нормальный, а во втором – два зрачка, отчего казалось, что девчушка тщательно высматривает что-то внизу, но при этом смотрит на тебя этим же глазом.

– Привет, – тихо откликнулась она. – Не помешаю? Я здесь играю обычно. Никого нет, тишина, от Руздаля до Пустошей хорошо.

– Да нет, – растерялся Антон. Он вдруг понял, что уже несколько дней… ну да, начиная с интерната, детей вообще не видел. В смысле, насколько маленьких, подростки его отряда не в счёт, даже на ярмарке недавно, кажется, все довольно взрослые попадались. – Играй на здоровье. А почему до Пустошей, метро же до Насыпного? И указатель, и вообще…

– До Насыпного? – в свою очередь удивилась девочка, даже руки, непрерывно строящие маленький город, застыли в воздухе. – Туда только пешком от станции. Дальше Пустошей ничего не едет. Да сам увидишь. А как тебя зовут, дед?

Дожили. Дед. Впрочем, Мякиш вспомнил отражение в зеркале и незаметно вздохнул: а как ещё назвать эту налитую нездоровой полнотой тушку, с лысым черепом и безволосым, но совсем недетским лицом? Да и Виоле на вид за тридцать… Как есть дед, нечего здесь сомневаться.

– Антон Сергеевич меня зовут, – немного сердито ответил он. – Хотя… Зови по фамилии, так проще. Да и я привык. Мякиш.

– А я – Филя, – сказала девочка.

– И где твой Степашка? – не смог удержаться Антон, но она не улыбнулась. Вероятно, ничего не поняла, только еле заметно пожала плечами. – Ладно, это шучу я так, шучу…

Город под её руками тем временем стал неотличим от того, что видел с холма Мякиш, по которому гулял с Толиком и Геннадием, Леркой и Машей. Если присмотреться, там всё-всё было таким же. Даже страшно как-то. Полукруг реки Филя изобразила из мотка голубых лент, гранитную набережную здорово имитировали камушки, горсть которых она достала из рюкзака. Финальным аккордом стал игрушечный кораблик, водружённый на волны. На ржавом борту даже отсюда, с дивана, легко читалась надпись «Скорлупа», а фигурка Харина на борту добавляла убедительности.

– Красиво, Мякиш? – остановившись, как выполнивший свою задачу механизм, прямо-таки замерев на долгие несколько секунд, спросила Филя.

– Главное, похоже… Но и красиво, конечно.

Она довольно кивнула. Даже лицо её, застывшее, напряжённое с момента появления в вагоне, немного смягчилось. Теперь оно было почти нормальным для ребёнка её возраста. Почти детским.

Поезд начал тормозить. Сперва почти неощутимо, не было визга тормозных колодок, вздохов пневматики и всей этой обычной звуковой картинки, просто вспышки за окном стали реже. Вот уже можно рассмотреть проносящиеся за окном лампы, вот они уже начали проплывать мимо, всё медленнее и медленнее.

– Пустоши, – сказала Филя и начала складывать свой городок в рюкзак. Вроде бы и неторопливо, но игрушки споро исчезали в пасти мешка с лямками, пол опустел. – Пойдём, дед? Поезд дальше не идёт, а обратно тебе ведь не надо?

– Пойдём. Не надо, – эхом откликнулся Мякиш. При мысли о том, что придётся идти пешком, становилось дурно, но и других вариантов не видать. Хотя… Там посмотрим, может, и подвезёт кто. Сейчас он был согласен на телегу с лошадью, какая разница. Лишь бы не на своих двоих.

Станция оказалась заметно меньше, чем в Руздале. Никаких названий, кстати, и туннеля дальше действительно не было: край перрона заканчивался глухой стеной, к ней же подходили и рельсы. Небольшой отбойник – и всё. Тупик. Финал.

– Здесь нечего делать, – поторопила его Филя. – Пошли!

Стоя, она была почти по грудь Мякишу, который и сам-то рослым никогда не казался. Совсем малышка. Но держится уверенно, лицо опять застыло, рюкзачок за плечами, шапочка надвинута, а длинный хвост колпака – или как там он правильно называется? – свисал на плечо, придавая ей вид маленького сердитого гнома. Житель подземелий метро, не иначе.

Однако, ни в какие тёмные коридоры Филя его не повела. Потопала уверенно к уходящему от перрона вглубь станции коридору, который кончился кабинками с давно заросшими грязью стёклами, словно пара часовых сторожащими застывший эскалатор. Пахло ржавчиной, старой резиной и чем-то ещё, нежилым и грустным.

– Идти высоко, справишься? – с сомнением глянул сердитый гном на Мякиша. Тот кивнул. Ощущение острого дефицита времени нарастало, бороться с ним было уже невозможно. Только идти и идти, а кончатся силы – лечь и ползти по направлению к цели, как обычно советуют бизнес-коучи и гуру жизненных стратегий.

– Справлюсь, деточка, справлюсь, – пробормотал он. Ступени эскалатора напоминали высотой и формой зубья неведомой строительной техники.

– Пойдём тогда, дед.

Филя легко вскочила на первую ступеньку и пошла, держась за резиновую полосу поручня. Странно, но, при всей заброшенности, лампы – правда, не все – исправно освещали и станцию, оставшуюся внизу, и подъём. Хотя бы видно, куда ступаешь, в таких местах это большой плюс.

– Видишь разбитый плафон? Это середина подъёма, мне говорили! – прочирикала сверху Филя. Она опережала Мякиша на пару десятков ступенек и, конечно, могла бы подниматься гораздо быстрее. Но ждала, не отрывалась.

– Вижу, вижу… – пропыхтел он. Хорошо, что сердце давно остановилось, ещё в диспансере, сейчас бы лопнуло. А вот лёгкие – или что там вместо теперь? – исправно качали воздух. Зачем? Как это всё устроено? Бог весть. Антон старался не задумываться о своей диковинной физиологии, шёл и шёл. Ноги вот только подводили: одна, что сперва онемела, начала подкашиваться в самые неожиданные моменты, напоминая хождение на толстом, наполовину сдувшемся, шланге.

– Хорошо идём, скоро выход! – немного позже сказала Филя. – Чуток поднажать – и там.

Эскалатор кончился внезапно. Антон, глядя вниз, чтобы не оступиться, сделал шаг, приподняв согнутую в колене ногу, но топнул пустоту. Остановился, поднял голову: вестибюль, распахнутые на улицу двери, всё занесено снегом – несмотря на крышу, позёмка мела вовсю, засыпая пол длинными языками хрустящего белого напоминания: зима.

– И где пустоши? – спросил Мякиш. Девочка стояла у открытых дверей в серо-голубоватое нечто, ждала, пока он подойдёт.

– А вокруг станции всё – пустоши. Там холодно и заблудиться легко, а так ничего страшного. Точно идём?

– Точно идём. Жив, молодость…

– Что?

– Да нет, это я так, – смутился Антон и неожиданно для себя спросил. – А у тебя котёнок есть, Филя?

– Котёнок? Нет, конечно. Куда мне ещё котёнка, самой бы выжить. Возьмёшь?

Она достала из кармана розовые очки в круглой оправе. Те самые, что он унёс из интерната или точно такие же – не понять. Протянула ему на раскрытой ладони.