Юрий Мори – Карусель сансары (страница 40)

– Да без проблем. Только что. Вы же видели, как я заезжал.

– Ага… Беда в том, что мы вас и до этого здесь видели, совсем недавно.

Дрожкин неуловимым жестом фокусника нацепил на руку Мякиша пластиковый обруч наручника, от которого шёл недлинный поводок к такому же на его запястье. Сковал, паразит. Дело принимало какой-то непонятный оборот, учитывая, что теперь Антона его неразлучный спутник неумолимо тащил к тому самому фургончику.

– Погоди грузить, покажем, – приказал Камаев.

Санитары остановились, один откинул простыню с лица погибшего, и Мякиш увидел мёртвое лицо Маши – некрасивое, немолодое уже, одутловатое, но когда-то любимое. Выжженные добела волосы – её любимая причёска – были еле видны из-под комков запёкшейся крови и ошмётков чего-то сероватого, липкого даже на вид.

– А-а-а… – попытался что-то сказать Антон, но не смог выговорить ни слова. Так и стоял, разинув рот и глядя на мёртвую жену.

– Вы задержаны, – сказал капитан и шмыгнул носом. – По подозрению в убийстве.

5

Управление полиции славного города Руздаля было видно издалека.

И само здание приметное, обширная коробка с десяток этажей, и вывеска, неожиданно переливающаяся неоновыми огнями всех цветов – всё служило одной цели. Бросаться в глаза. Рядом с мигающей надписью цвела режущими глаз отблесками и анимированная картинка: такие любят устроители казино где-нибудь в Лас-Вегасе. Дюжий рыжий полиционер в фуражке с высокой тульей и кожаном прикиде из проклёпанных полосок, шлеек и прочего БДСМ-мерча весело скалился в первой позиции картинки, занося над сжавшимся под ногами неприятного вида типом резиновый жезл. Следующая итерация показывала полёт дубинки вниз – от неё в стороны, как в комиксах, торчали лучики, показывающие силу замаха. В последней сцене от типа внизу уже летели капли крови, куски мяса и лишние зубы. Затем всё повторялось с пугающей механической частотой.

– Это чтобы клиент морально подготовился к визиту! – сообщил Мякишу капитан. Они располагались на заднем сидении патрульной машины. Сперва инспектор, затем пристёгнутый к его руке арестант, а справа сам Камаев. Не сбежать даже при большом желании.

Впрочем, Антон был настолько потрясён гибелью жены, что никуда рваться и не собирался. Понуро склонил голову и молчал всю дорогу, вот только зданием управления поневоле заинтересовался.

– Ясно, – ответил он. – И что, всех бьют?

– Да ну, пытки запрещены триста четвёртым указом, – ухмыльнулся капитан. – Вообще никого не бьют. Но клиенты у нас нервные, кто с высоты собственного роста норовит упасть, кто задохнуться. Недавно один сам себя изнасиловал. С особым цинизмом. А бить нам никого нельзя, всё на уровне психологической обработки и вникания в душу преступника.

Дрожкин неприятно хохотнул и открыл дверь машины, потянув за собой Мякиша: они уже заехали во двор, пора было выходить. Высокие стены, угрюмые казённые двери и решётки повсюду. Патрульная машина стояла почти впритык боком к входу для приёма задержанных, возле приоткрытой двери торчала пара охранников, поэтому особо рассмотреть двор управления не получилось.

Внутри было неприятно. Острый запах – смесь хлорки, казармы и скотобойни, узкие коридоры, неудобные лестницы, повороты, часовые и – решётки, решётки, везде решётки. Дизайнер помещений не заморачивался разнообразием. Из-за многочисленных дверей иногда доносились крики, иногда стоны. За некоторыми стояла гнетущая тишина, и это почему-то оказалось страшнее всего.

Мякиш слегка дрожал, но шёл, куда вели. Не дёрнешься.

– Ты, Антон, лучше сразу пиши признание со всеми подробностями, – мягко сказал ему капитан, когда они достигли всё-таки некоей цели, остановились у двери камеры с массивной внешней щеколдой и узким окошком, сейчас закрытым заслонкой. – Меньше шансов быть изнасилованным собой. Да и совесть чиста будет. У тебя как, есть совесть?

– Есть. Вы бы лучше алиби моё проверили. Я когда ехал домой, меня дорожный полиционер останавливал. Маркони, Франкони… Вы бы уточнили, прежде чем арестовывать.

– Если бы я не видел своими глазами как ты из квартиры сбежал, где мы тело жены обнаружили, то начал бы уточнять. Возможно. А так лишнее это, парень. Лиш-не-е!

Ответить Мякиш не успел. Дрожкин открыл дверь, потом достал нечто вроде кусачек из кармана формы и перерезал наручник арестованного, зацепив попутно кусок кожи. Затем толкнул его в спину и захлопнул с грохотом дверь. Из-за железного листа послышались смех Камаева и неразборчивая фраза. Но Антона сейчас они не интересовали: он рассматривал камеры, в которой очутился.

На первый взгляд это был гостиничный номер, очень старомодный, с низкими деревянными кроватями числом пару, секретером с откинутой крышкой, на которой валялись листки бумаги, густо измаранные чернилами, поверх лежала перьевая ручка. Из высокого, но непривычно узкого, как пенал, одёжного шкафа торчали рукава и штанины. На полу небрежно брошенный ковёр с полустёртым рисунком, на высоченном окне – шторы.

– Странно…

– Думаете? А мне вполне привычно. Но это моё жилище, вы-то здесь человек случайный. Случайный, но не зря, я надеюсь. Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

Мякиш перевёл взгляд на говорящего. Стоп, а ведь он его уже видел! Вчера, в «Лилии». На одной из кроватей лежал тот самый не то поэт, не то конструктор сайтов, который подходил к их с Полиной столику. Был он ещё более помят и несвеж на вид, но совершенно трезв. Есть серьёзная разница во внешнем виде, особенно заметная на людях пьющих.

Антон подошёл к свободной кровати и присел на край.

– А вы здесь почему? – спросил он.

– Я? Да понятия не имею. На допрос вызовут, расскажут.

Поэт потянулся и резко, рывком, сел на постели, подтянув к себе согнутые в коленях ноги. Обуви не было, а из-под края штанин торчали забавные хвостики завязок кальсон. Такие не носили уже лет восемьдесят.

– Мякиш, – представился Мякиш. – Антон Сергеевич. Подозревают убийство, только это не я.

Его сосед не ответил, смотрел исподлобья, словно мыслями находился где-то далеко, на другой стороне земного шара, а то и вовсе в космосе.

– И кого же вы?.. Ту розовощёкую дурочку, с которой были в «Лилии»? – наконец вернулся он в реальность. Почесал нос костяшками пальцев и вздохнул.

– Она не дурочка! – мгновенно разозлился Антон. – Очень умная девочка.

– Да? Ну как скажете, воля ваша. А если не её, то кого?

– Жена погибла. А думают на меня…

Поэт снова потерял к нему всякий интерес. Было ощущение, что это происходит волнами, словно этот немолодой мятый мужчина то заглядывает в некое окно в мир, интересуется происходящим, то отворачивается, оставляя окружающим маску с потухшими глазами покойника.

– Разберутся. Наша народная милиция – они ого-го! – вновь ожил он. – Важнее и нужнее их только чекисты. А хотите я вам стихи почитаю, а? Про берёзу и собачку, мои лучшие.

– Право слово, пожалуй, не стоит, – заразившись старомодностью речи собеседника или под впечатлением от всей этой странной камеры, откликнулся Мякиш. – Скажите лучше, здесь туалет есть?

Сосед по камере вновь лёг и уставился глазами куда-то в угол. Антон невольно проследил за его взглядом и увидел массивную чёрную трубу. Она, словно кишка неведомого чудовища, шла от одной стены к другой, делая поворот. Чугунная, с облупившейся местами краской, труба нависала над всем помещением, вселяя безотчётный, но явный страх.

– Вас она тоже тревожит? – вдруг спросил поэт.

– Отчасти. Странно как-то выглядит. Не к месту.

Сосед вдруг вскочил и – как был босиком – дошлёпал по полу к тому углу, куда перед этим смотрел. Встал на цыпочки, задрал вверх руки, но не дотянулся.

– А если со стула? – пробормотал он. – Выдержит ли? Как вы думаете, Антон Сергеевич, у меня получится? Доры здесь всё равно нет, я уже искал…

Внезапно его снова как будто выключили, он опустил руки, ссутулился и побрёл обратно к кровати, скрипнул её пружинами, садясь. Мякиш отвёл взгляд от трубы.

– А туалет есть, есть! – внезапно сказал поэт. – Вон та дверь в углу. Ватерклозет в лучшем виде, умывальник, горячее водоснабжение, да-с. С этим здесь всё очень хорошо.

Дождавшись его возвращения из кабинета уединения, сосед достал из кармана пачку папирос, выщелкнул одну, примял мундштук и сунул в рот. Вид у него, и так не очень интеллигентный, стал совершенно бандитским.

– У вас спичек нет, Антон Сергеевич?

Мякиш порылся в карманах. Без особой надежды найти там спички – он же не курил, – просто чтобы сделать приятное собеседнику. Кошелёк, ключи от дома и машины и телефон у него изъял Камаев ещё там, во дворе при задержании, поэтому в карманах царила пустота как в давно заброшенном доме: только пыль на полу и нелепые клочки невнятного мусора, которым свойственно заводиться в неновой одежде.

Достал попавшийся маленький листок, вытащил, посмотрел: а, это же тот самый билет на аттракционы. Теперь он вспомнил его, хотя до того момента убей – не было в памяти ничего подобного.

Посёлок Насыпной. Тётя Марта. Он же так пока и не добрался…

С интересом наблюдая за сменой настроения и мыслей на его лице, поэт даже вытащил изо рта папиросу, отложил на прикроватную тумбочку.

– Ну нет так нет, не переживайте столь сильно!

– Да, увы… – Мякиш спрятал билет обратно. – Скажите, а раз вы поэт, почему не издаётесь? И занятие почтенное, и денег можно заработать.