Юрий Маслов – Искатель, 1999 №6 (страница 26)

— Благоразумно.

— Ну и ладушки. — Климов выглянул за дверь, убедился, что все тихо, спокойно, и ухватил Леву под мышки. — А теперь мы восстановим истинную картину случившегося.

Они вытащили с Яшей обоих мужиков из квартиры на площадку между этажами, придали им естественные для пьяных позы, поставили на подоконник пустую бутылку водки емкостью ноль семь литра, а вокруг раскидали закуску — апельсиновые корки.

— Убедительно? — спросил Климов.

— Для ментов — сойдет, — ответил Яша. — А для тех, на кого они работают, оскорбительно — откровенный плевок в лицо.

— Ты про этот плевок пока молчи… и про Галю тоже — Скокову не очень понравится, что мы залезли в чужой огород.

Они вернулись в квартиру, помогли Синичкиной собраться и через несколько минут уже быстро катили по вечерним улицам, пустым, угрюмым, излучавшим злобу и страх.

Климов молчал. Думал. Как и большинство мужиков его возраста, он был уверен, что знает женщин от «а» до «я». И на тебе, влип! Сгорел словно мальчишка, связавшийся с наперсточниками в надежде узнать, под каким стаканчиком заветный шарик.

«А почему влип? Мне что, гнилой орех попался? — Климов неожиданно вспомнил своего приятеля, народного, между прочим, артиста СССР Бориса Стигнеева, дружбой с которым очень гордился. Боря на склоне лет учудил, как говорят в таких случаях, чудо дивное — после смерти жены вновь женился. Но чудо заключалось не в том, что он женился, а в том, что его новой жене было ровно столько лет, сколько его дочке Маше — двадцать пять. Маша жестоко обиделась — порвала с отцом всякие отношения, озлобилась, стала пить. Борис пришел за советом к приятелю — «Что делать? Помоги!» Но он, Климов, тогда безоговорочно встал на сторону Маши. Сказал: «Ты же, дорогой, ее наследства лишил — квартиры, машины, в общем, всего, что вы с женой совместно нажили». — «Квартиру я ей купил, — слабо возразил Борис. — Правда, однокомнатную…» — «Здесь дело не в квартире, важен моральный аспект…» — «Если так рассуждать, то я, выходит, аморальный тип?» — «Ты — нормальный, а вот твоя юная жена — хищница!»

Климов оказался прав. Через год хищная птичка съела Борю Стигнеева. Его похоронили на Ваганьковском, но Маша проститься с отцом так и не пришла. Климов ее осудил, но после долгих размышлений, когда пришел к выводу, что борьба за наследство в любом случае дело грязное и люди, как правило, осуждают обе стороны — и правых, и виноватых, — смягчился, позвонил, поздравил с днем рождения и с тех пор делал это ежегодно.

«И Ольга Сергеевна оказалась в таком же положении, — подумал Климов. — Она так же, как и Маша, боролась за наследство — родительскую квартиру, дачу, но…» — Он вдруг вспомнил про иконы, о которых ему поведал Яша, и крепко, вслух, выругался.

— Что с тобой? — удивленно изогнула бровь Митасова.

— Извини, задумался.

— А я кое-что запамятовала… — Второй бык — Теплов. Поэт Глеб Михайлович Теплов.

— Кто его познакомил с Краевой?

— Ольга.

— Ольга Сергеевна Турусова?

— Да. Она однажды пришла к Андрею вместе с Тепловым… Глеб всю ночь читал стихи, пел… Краева его и зацепила. В общем, обыкновенный любовный треугольник.

— С небольшой пальбой и двумя трупами, — язвительно усмехнулся Климов.

Митасова соображала быстро. Она поняла, что Климов сообщил ей ровно столько, сколько положено знать агенту. Остальное — осталось за кадром. За дверью с табличкой: «Посторонним вход воспрещен». Но она вышибет эту дверь и докажет Климову, что без нее ему не обойтись.

— Там где пальба, там и трупы, — кивнула Митасова. — Кофе хочешь?

— Я бы сейчас и от куска мяса не отказался.

— Тогда сворачивай ко мне.

— Ты засветилась, Катерина, к тебе уже сегодня ночью может нагрянуть братва.

— И что ты предлагаешь?

— К себе приглашаю.

— Надолго? — В глазах Митасовой мелькнула смешинка, действующая подобно замедленному взрыву, перед которым редкий мужчина, если он еще не забыл, что почем на свете, способен устоять.

Климов свернул на Садовое и через несколько минут припарковал машину у знакомого подъезда.

Митасова не лгала, когда говорила Климову, что воспитывалась в детском доме, причем очень приличном — бассейн, прекрасно оборудованный спортзал, молодые и серьезные преподаватели, которые производили среди своих учеников, так сказать, естественный отбор — кому после окончания десятого класса катиться на все четыре стороны, а кому топать дальше. Митасова сказала Климову, что попала в группу «кому топать дальше». Здесь бы опытному сыщику и задуматься, спросить себя: «А кто и когда видел в Советском Союзе детские дома, в которых бы о здоровье и умственных способностях ребят заботились с таким же рвением, как, скажем, в частных швейцарских школах? И что это за естественный отбор, когда одному — к ядрене фене, а другому — в Инъяз?» Но Климов, пораженный внешними данными раскаявшейся проститутки, не догадался задать себе этот непроизвольно напрашивающийся вопрос и остался в дураках — подводная часть рассказа Митасовой так и не приоткрылась его взгляду. А именно она, эта подводная часть, и представляла собой особый интерес.

Детский дом, в котором воспитывалась Митасова, отличался от своих собратьев тем, что в него попадали дети… родившиеся, как правило, в больницах при зонах общего и строгого режима. Причем мать новорожденного очень часто даже не знала, кто отец ребенка — то ли муж, свидание с которым разрешалось раз в год, да и то только тем, кто не отлынивал от работы и не имел дисциплинарных взысканий, то ли кто-нибудь из лагерного начальства, отказать которому в любовной утехе не смела ни одна заключенная, ибо отказав, моментально и автоматически попадала под то самое дисциплинарное взыскание, которое лишало ее свидания с мужем.

До года мать кормила сына или дочь грудью, затем писала заявление об отказе, и малыш, так и не успев понять, кто он и зачем родился, начинал свою вторую жизнь — вымышленное имя, вымышленные родители, вымышленная биография.

Сила тоталитарного режима покоится на двух китах: пропаганде и терроре. Инструментом террора в Советском Союзе являлся КГБ, пропаганды — КПСС. И Сталин, который долгие годы возглавлял Центральный Комитет партии, не раз и не два повторял, что молодое Советское государство — в блокаде, и вопрос стоит так: или мы их, или они нас. Мы не имеем права проиграть, говорил он, мы должны победить. Но для победы необходима Идея. Идея — это светлое будущее, это социализм в нашей стране, а затем во всем мире. И подлил масла в огонь, подсластив пилюлю: и претворить в жизнь эту Идею способен только великий народ.

Как ни странно, Идея сработала. Народ, который, правда, на семь восьмых состоял из безграмотных крестьян и рабочих, поверил в свои силы, в свои возможности, в свое великое предназначение.

Поверила и Екатерина Митасова. В четвертом классе на призыв старшей пионервожатой: «Пионер, к борьбе за дело Ленина будь готов!» — она бойко выкрикнула: «Всегда готов!» В седьмом — вступила в комсомол и была очень горда и одновременно опечалена, узнав из личного дела, которое ей любезно предложил почитать директор, что ее папа — герой-стахановец — погиб в шахте во время взрыва, устроенного врагами народа. В десятом, когда ей негласно сообщили о предстоящей поездке в Москву и что эту поездку и все шесть лет учебы в Институте иностранных языков оплачивает Комитет государственной безопасности, — она была уже стойким бойцом первого в мире социалистического государства, бойцом, способным сражаться за свое место под солнцем с любым противником и при любых обстоятельствах.

…Три часа полета на загруженном под завязку всевозможным армейским барахлом, предназначенным для одного из молодых африканских государств, Ил-76 вогнали Митасову в усталую дремоту. Она бы, наверное, и заснула, но на плечо легла жесткая ладонь инструктора.

— Пора, девочка!

Ил снизился до трех тысяч, разворачиваясь, лег на крыло, и сквозь медленно приоткрывшиеся створки кормового отсека Митасова увидела ослепительной голубизны небо, а затем и землю — уходящие в бесконечную даль пески.

Из кабины, резко отодвинув в сторону дверь, вышел второй пилот. Улыбнулся, дал знак приготовиться — вскинул согнутую в локте правую руку. Митасова, не глядя на инструктора, короткими шажками направилась к отверзшему пасть люку. В полутора метрах остановилась, развернулась на сто восемьдесят градусов и замерла, ожидая команды.

— Пошел! — Пилот резко опустил руку, и Митасова, сделав шаг назад, опрокинулась в твердую пустоту — так летчики называют струйное течение, которое несколько секунд тащит парашютиста за самолетом.

— Порядок! — крикнул в кабину пилот.

Створки кормового отсека плавно сошлись, Ил вздрогнул и, загрузив двигатели, лег на прежний курс.

— И где вы только таких берете? — с восторженным удивлением спросил пилот. Он еще на аэродроме втрескался в Митасову с первого взгляда, пробовал войти с ней в контакт и во время полета — предлагал кофе, но каждый раз нарывался на упреждающе поднятую ладонь инструктора — от винта, парень!

— В Африке, — отмахнулся и на этот раз инструктор, укладываясь спать. — Иди работай.

…Джип, подобравший Митасову, въехал в огороженное колючей проволокой пространство. Справа тянулось длинное бетонное строение, слева — три ряда обшарпанных деревянных бараков.