Юрий Маслов – Искатель, 1996 №4 (страница 26)

Ответ: Можно.

Вопрос: Вы состояли в гражданском браке?

Ответ: Нет. Мы все сделали гораздо проще: я завещал ей свою дачу в Пахре, она мне — квартиру. Так надежнее.

Вопрос: Кто проживал в этой квартире?

Ответ: Сперва мы ее сдавали, а потом… она решила ее продать.

Вопрос: Конькова утонула. Где вы находились в это время?

Ответ: В Ярославле. На гастролях.

Вопрос: Вы в этот день были заняты в спектакле?

Ответ: Да.

Вопрос: Кто вам сообщил о смерти Коньковой?

Ответ: Мой сосед по даче драматург Голодарский.

Вопрос: Он дал вам телеграмму?

Ответ: Позвонил по телефону.

Вопрос: Кому продала квартиру Конькова?

Ответ: Продажей квартиры занималось агентство «Онега».

Вопрос: Деньги за квартиру Конькова получила?

Ответ: Не знаю. Я был в это время на гастролях.

Вопрос: Агентство «Онега» знало, что Конькова завещала квартиру вам?

Ответ: Ответить на этот вопрос могла бы только Конькова — она оформляла документы на продажу квартиры.

Вопрос: Где вы познакомились с Добровольской?

Ответ: На суде. Мы оба претендовали на квартиру.

Вопрос: Квартира по завещанию осталась за вами. Вы согласны, что в смерти Коньковой были заинтересованы только вы?

Ответ: Что вы этим хотите сказать?

Вопрос: То, что сказала: вы были заинтересованы в смерти Коньковой?

Ответ: Это домыслы! Гнусная инсинуация! Закон признает только факты. И, как юрист, вы должны это понимать.

Вопрос: Хорошо. При обыске на вашей даче нашли вот это золотое кольцо и серебряный браслет… Эти вещи принадлежат Добровольской. Каким образом они попали к вам на дачу?

Ответ: Мне их подбросили.

Вопрос: Кто?

Ответ: А вот это уже должны выяснить вы или ваши сыщики. Если они, конечно, профессионалы.

Вопрос: Вы в этом сомневаетесь?

Ответ: Девочка: я знаю только одно: перед тем как лечь в койку, надо снять трусики. Понятно?

Вопрос: Не хамите, гражданин Глазов!

Ответ: Хамство — это предъявлять человеку бездоказательные обвинения. Вам, по-моему, это хорошо известно, но из-за своей лени или, повторяю, непрофессионализма вы продолжаете работать по старинке — выбиваете признание силой или пытками. Все. Больше разговаривать на эту тему я не желаю.

— Оружие есть? — спросил дежурный начальник караула.

— Оружия нет, — ядовито процедил Климов и, распахнув пиджак, похлопал ладонью по кобуре, прикрепленной ремнями под левой мышкой.

— Проходите.

С глухим лязгом щелкнул автоматический замок. Дверь распахнулась, и Климов вошел в Дом предварительного заключения — так кто-то когда-то очень мило окрестил внутреннюю тюрьму Московского уголовного розыска на Петровке, 38.

Климов спустился в подвал и пошел по долгому извилистому коридору, жмурясь от пронзительного света люминесцентных ламп. Поворот налево, направо… Авот и они — клетки-камеры для подследственных и подозреваемых. У предпоследней — свора конвойных псов, от старшего вертухая — майора Подольского — до самого младшего — сержанта Гринько. А вокруг них в немом, растерянном ожидании застыли следователь Танечка Благонравова, тюремный доктор Калещук, неказистый, преклонных лет мужичонка с круглыми, как у черепахи, и мутными от постоянного пьянства глазами, и его, Климова, заместитель майор Смородкин.

Климов заглянул в камеру. Глазов лежал на нижней койке. Лицом к стене. Он покончил с собой так, как это можно было сделать только в камере: веревку смастерил из рукавов разорванной рубашки, один ее конец закрепил за перекладину верхней койки, шею стянул петлей и всем своим весом рухнул вниз.

«Хорошая работа, — подумал Климов. — И работал ее заплечных дел мастер, который стоит сейчас у меня за спиной. Но кто?» — Он резко повернулся.

— Доктор, в каком часу наступила смерть?

— Ночью. Примерно от трех до пяти, — быстрой деловито ответил Калещук, дохнув на окружающих луком и кислой старой выпивкой.

— Обследовали?

— Он уже и акт подписал! — зло вскинул подбородок Смородкин. Шея у него напряглась, плоско, точно у кобры, расширилась, образовав по бокам глотки две напряженные жилы с провалом посередине. — У-ду-ше-ни-е!

— Повреждений нет?

— Не обнаружил.

— Ну а кто дежурил во время удушения?

— Я, — понуро выдавил сержант Гринько.

— «Я»… Это кто?

— Извините, товарищ подполковник… Сержант Гринько.

— Гринько… — Климов заложил руки за спину и, качнувшись с пяток на носки, окинул сержанта задумчиво ледяным взглядом. — Не при вашем ли дежурстве месяца три назад удавился точно таким же макаром подследственный Донцов?

— Так точно, товарищ подполковник.

— И как вы это объясните?

— Виноват, товарищ подполковник! Я смотрел в глазок, но он, паразит, одеялом накрылся.

— После того как повесился?

— Не шутите, товарищ подполковник. Я понимаю, что дураком выгляжу…

— Это хорошо. — Климов посмотрел на Благонравову, улыбнулся одними губами и приступил к заранее отрепетированному разговору. — Татьяна Алексеевна, накануне вы допрашивали обвиняемого?

— Да.

— Он признал свою вину?

— Нет.

— Какое у него было настроение?

— Подавленное.

— Я понимаю ситуацию так, — подыграл Смородкин. — Повесился — виноват.

— Ваше понимание, майор, к делу не пришьешь. — Климов язвительно улыбнулся. — Допрос на магнитофон записывался?

— Нет, — твердо ответила Благонравова.