Юрий Маслов – Искатель, 1996 №4 (страница 13)
— Пишите…
— Я должен был это предвидеть! — Родин выругался, легонько пристукнув кулаком по столу.
— Допустим, — кивнул Скоков. — Твои действия?
— Я бы склонил Румянцеву к сотрудничеству — уговорил принять предложение Глазова и… Остальное — дело техники…
— А тебе не кажется, что весь этот разговор — туфта? Ведь Глазов прекрасно знал, что его пошлют к чертовой матери! Но позвонил… Почему?
— Вы хотите сказать, что он действует по чьей-то указке? — спросил Красин.
— Не исключаю.
Красин пожал плечами, посмотрел на Родина и улыбнулся.
— Не огорчайся. Завтра-послезавтра твой Глазов найдет себе нового покупателя и… На этот раз, я думаю, ему не вывернуться.
— Посмотрим. — Скоков собрал со стола бумаги и спрятал в сейф. — До завтра, други мои!
— А что завтра? — спросил Родин, вставая.
— Будет день — будет пища, — сказал Скоков, направляясь к выходу. — А хочешь Краковской займись. Она, по-моему, еще в работе.
— А что именно вас интересует?
— Каким образом эта барышня отхватила квартирку в центре Москвы, в двух шагах от «Интуриста».
— Она заслуженная артистка России.
— Заслуженной она стала, когда устроила удовольствие режиссеру, а квартиру ей гэбэшники дали. — Скоков резко обернулся. — Кто? Кому ее передал Редькин из рук в руки?
— Выяснить это несложно, — сказал Родин. — Но… Мы ведь не Краковскую ищем — Добровольскую.
— Спасибо за информацию, — язвительно заметил Скоков. — Добровольскую тебе завтра Климов на блюдечке с голубой каемочкой преподнесет. А чем мы его отблагодарим? Еще одним трупом? — Он ядовито усмехнулся и перевел взгляд на Якова. — Подбросишь до хаты?
— Только с разрешения Добровольского. — Яша развел руками и улыбнулся. Не выдержали и Красин с Родиным — умел он, черт, улыбаться!
ГЛАВА 4
Легко говорить о смерти, когда абсолютно здоров. Сей афоризм Глазов вспомнил, когда открыл глаза и вынырнул из обморочного состояния, в которое поверг его Добровольский. Руки и ноги, перетянутые шнуром, онемели, голова трещала— то ли от удара по лицу телефонным аппаратом, то ли от коньяка, которым Добровольский насильственно наполнил его желудок, скулы ломило от загнанной в рот картофелины, нос, набитый засохшей кровью, с трудом втягивал застоявшийся комнатный воздух, печень при каждом вздохе-выдохе взбухала, упиралась во что-то острое, и тогда по всему телу прокатывалась тупая ноющая боль. Но все это было ничто по сравнению с жаждой. Организм не просил — требовал воды, грозя коротким замыканием и пожаром, и Глазов ругал себя последними словами за свое ослиное упрямство в разговоре с Добровольским, уже искренне не понимая, почему сразу не сообщил ему то, что самого так долго мучило, приводило в недоумение, заставляло по ночам вскакивать с кровати и мерить до утра неровными шагами комнату.
Дети актеров, музыкантов и других творческих профессий совершают в своей жизни, как правило, одну и ту же ошибку — идут по стопам родителей. Не избежал этой ошибки и Виктор Глазов. По протекции отца, народного артиста СССР Павла Глазова, он поступил в театральное училище и, проучившись четыре года, получил свободный диплом, который давал право остаться в Москве, но не гарантировал работы — желающий выйти на сцену столичного театра должен был пройти конкурс. Виктор — опять-таки не без помощи отца — одолел и это препятствие и, став полноправным членом труппы Московского молодежного театра, в скором времени заработал самое обидное для актера прозвище: Штаны — бездарь. И бросился за разъяснениями к главному режиссеру. Тот спокойно выслушал его и спросил:
— Витенька, ты у кого мастерству учился?
— У Щеглова! Он народный артист СССР!
— Народный-то он народный — сказал Главный, — но человек — бесхарактерный! Он тебе жизнь искалечил!
— Не понял, — оторопел Виктор.
— Сейчас поймешь, — продолжал Главный. — Он тебя должен был выгнать из училища после первого курса, но не выгнал — пожалел, а может быть, не захотел портить отношений с твоим покойным батюшкой, царство ему небесное, и помог тебе стать тем, кем ты стал — актером одной роли. Ты можешь играть, но только самого себя— красивого, самонадеянного баловня! А Плюшкина, подлеца Молчалина — увы! Нет в тебе дара перевоплощения.
— И что же мне теперь делать? — еще не понимая, что разговор окончен, спросил Виктор.
— Тебе сколько лет?
— Двадцать шесть.
— Вся жизнь впереди, — усмехнулся Главный. — Займись чем-нибудь другим.
«Лучше уж застрелиться», — подумал Глазов-младший, выходя из кабинета.
Вскоре Глазову надоело играть «голоса за сценой» (ничего другого Главный ему больше не предлагал), и он перешел в Театр киноактера — последнее пристанище для спившихся и отчаявшихся встать на ноги актеров. Там он познакомился с Ниной Гулаевой — бывшей советской кинозвездой, бывшей законодательницей мод, бывшей женой добровольно ушедшего из жизни талантливого сценариста и поэта Ильи Ветрова.
После смерти мужа Нина стала пить, а затем — принимать транквилизаторы, незаметно втянулась и, боясь огласки, уползла в кусты — спряталась, как раненый зверь, в своей трехкомнатной квартире на Большой Бронной. И вскоре все хорошее и замечательное, что сделала она в этой жизни, стало определяться приставкой «экс». Ее покинули друзья, все реже звонили режиссеры, сценаристы…
Именное этот момент Глазов и познакомился с Ниной. И влюбился. Нина, которая страдала от одиночества, да и плоть требовала своего — ей было всего тридцать восемь, — ответила взаимностью.
Характер человека определяет ситуация. Живет, например, какой-нибудь Иван Иванович, работает, разводит рыбок, по вечерам рассуждает о демократии, внеземных цивилизациях, но кто он, хороший человек или плохой, вы не узнаете до тех пор, пока не наступит ситуация, которая проявит его характер.
Характер Глазова, вернее, его сущность, проявился тогда, когда он понял, что Нина — наркоманка, именно в этот момент в его голове созрел чудовищный по своей жестокости и подлости план…
Через месяц Глазов и Нина зарегистрировали свои отношения в ЗАГСе. Глазов переехал к жене, естественно, прописался и окружил ее поразительным вниманием и заботой — взвалил на себя труд по приобретению наркотиков, в которых Нина нуждалась теперь ежедневно. Однажды, будучи уже в невменяемом состоянии, она попросила дать ей намбутал. Глазов сыпанул в стакан тройную дозу и уехал к приятелю на день рождения.
Нина Гулаева заснула. Навсегда.
Врач, делавший вскрытие, подтвердил первоначальный диагноз: передозировка!
Добровольский вошел в комнату, вытащил у Глазова изо рта кляп и, очевидно, уже зная ответ, весело спросил:
— Виктор Павлович, что будем пить — водочку или боржоми?
— Боржоми, — пробормотал Глазов.
— Правильно! Как говорил один мой хороший знакомый, водку по утрам пьют только сутенеры и шантажисты — они живут за чужой счет, их совесть мучает, а мы с вами зарабатываем хлеб в поте лица. Правильно?
На столь деликатный вопрос Глазов предпочел не отвечать.
— Молчание — знак согласия, — продолжал весело бубнить Добровольский. — Я знал, что мы поладим. — Он развязал Глазова, позволил ему утолить жажду, позавтракать, привести себя в порядок — умыться, переодеться, заклеить лейкопластырем разбитую бровь и только тогда продолжил начатый еще накануне разговор.
— Виктор Павлович, с вашей первой женой, Ниной Гулаевой, все ясно — наркоманка. Как я понял, она начала принимать транквилизаторы еще до знакомства с вами. Верно?
— Верно.
— Вы не пытались ей помочь?
— Помогать тому, кто сдался, — пустая грата времени.
— Согласен. Теперь Конькова… Вернее, любовный треугольник: Конькова — Глазов — агентство «Онега». Кто был его организатором?
— Вы слишком глубоко копаете, — усмехнулся Глазов. — Никаких тайных обществ, никаких заговоров… Все выглядело гораздо проще. Конькова — эстрадная певица, репертуар — русские народные песни и романсы. Раньше ее слушали с удовольствием, сегодня — увы! Сегодня все захлестнул ритм! На слова — плевать! Любые сойдут! Конькова осталась без работы. А есть хочется, вот она и приплелась в эту трижды проклятую «Онегу». И я там оказался по той же причине — Театр киноактера приказал долго жить… Условия в «Онеге» нас устраивали: десять процентов со сделки, а главное — работа с домашнего телефона. Сиди и названивай, а вечером — квартиры смотри… Так что никакого треугольника не было. Как не было у меня и романа с Ритой. Просто однажды мы поняли, что нужны друг другу, и заключили союз, а проще — сделку: я ей завещал свою дачу в Пахре, она мне — квартиру. А мою квартиру стали сдавать…
— Кто был инициатором этой сделки?
— Конькова. Она же потом и предложила продать квартиру. Через «Онегу».