Юрий Марушкин – Последний день (страница 1)
Юрий Марушкин
Последний день
Новости из Юго-Восточной Азии. Очередная вспышка. В комментариях шутят – опять летучие мыши, опять китайский рынок. Официальный представитель Минздрава говорит: ситуация под контролем. Я читаю это в ординаторской, допиваю кофе и иду на приём. У меня сегодня двенадцать пациентов.
Глава первая
Я просыпаюсь от света.
Он просачивается сквозь щель между шторами – не резко, не как удар, а мягко, как кто-то осторожный, кто не хочет будить. Ложится длинной тёплой полосой на потолок, и я смотрю на неё и думаю: красиво. Просто красиво. Без всего остального – просто этот свет, и больше ничего.
Потом вспоминаю всё остальное.
Штора чуть шевелится – там, в щели, где свет. Ветер. Я смотрю на это движение и понимаю, что окно приоткрыто, что на улице утро и что в комнату что-то входит – что-то тёплое, почти незаметное, едва касающееся. Не ветер даже – дыхание. Майское утреннее дыхание, которое ты чувствуешь не кожей рук, а где-то на лице, на закрытых веках, на лбу – горячей, уже накалившейся за ночь кожей. Я лежу и чувствую это касание и не двигаюсь.
Нос не работает уже третий день. Заложен намертво, полностью, как будто его просто нет. Но мозг – мозг помнит. Он подсовывает мне запах сам, без спроса: мокрые листья под утренней росой, прохладная горечь тополиной коры, что-то сладкое и неуловимое – то ли сирень, то ли просто сама влажность воздуха, которую я столько раз вдыхал в такие вот утра. Я знаю, что это не настоящее. Что это просто память, которая не хочет сдаваться. Но я не гоню её. Пусть.
За окном птицы. Много. Они не знают ничего – это я понимаю совершенно отчётливо – им не объяснили, не сказали, они просто живут своим маем, орут вовсю, и в этом крике столько бесстыдной, наглой, прекрасной жизни, что у меня перехватывает горло. Хотя горло теперь перехватывает и без птиц.
Я врач. Я знаю, что происходит в тканях гортани, знаю, как называется этот отёк, знаю, сколько, примерно, у меня осталось. Это знание лежит где-то рядом – как раскрытый учебник на краю стола, который уже незачем читать. Я не трогаю его. Я смотрю на свет на потолке.
Сегодня не хочется умирать.
Я не знаю, как ещё это сказать. Просто – не хочется. Вот этот свет, и ветер, который трогает штору, и птицы, которые орут как ненормальные, и где-то в глубине черепа – запах мокрых листьев, которого нет, – всё это говорит: подожди. Побудь ещё. Погляди.
Я лежу и гляжу.
Потом встаю. Медленно, держась за тумбочку. На тумбочке – её крем для рук, запах миндаля. Она всегда мазала руки перед сном – это раздражало меня, не знаю почему, такая мелкая, глупая вещь. Я беру тюбик и убираю в ящик. Нет. Достаю обратно. Ставлю на место.
За окном всё тот же май. Всё тот же свет. Штора снова шевелится – ветер возвращается, осторожный, тёплый, как будто проверяет: я здесь, я здесь, всё хорошо.
Выхожу в коридор, тихо, как делал всегда, что бы не разбудить Машу. Дверь ее комнаты прикрыта. Я останавливаюсь перед ней каждое утро. В коридоре – пыльный солнечный луч, и в нём плавают пылинки, медленно, невесомо, и я смотрю на них, потому что смотреть на них легче, чем открывать дверь.
Но я открываю.
В комнате – розовые обои с зайцами, которые Маша выбирала сама, долго и серьёзно, как выбирают что-то очень важное. Стол с цветными карандашами. На полу – пластиковый жираф без одной ноги, она его всё равно любила. И кровать под балдахином – белым, с маленькими звёздами, потому что она хотела как у принцессы.
Я повесил балдахин четыре дня назад. Тела перестали забирать уже как неделю, просто некому забирать и некуда везти.
Маша лежит тихо, маленькая, накрытая до подбородка её любимым одеялом с лисами. В ладони – жёлтый резиновый утёнок, она таскала его везде с трёх лет, он был уже почти серый, но она не разрешала его мыть. Я не знаю, правильно ли так делают. Мне казалось – правильно.
Я стою в дверях и не вхожу. Просто смотрю.
– Доброе утро, дочка, мы с мамой скоро к тебе прилетим – говорю тихо, почти без голоса.
И в окно её комнаты тоже светит солнце. И там тоже шевелится штора. И птицы там тоже орут – бесстыдно, вовсю, совершенно не понимая, что происходит.
Я прикрываю дверь и иду на кухню.
Глава вторая
На кухне светло.
Здесь окно выходит на восток, и по утрам солнце бьёт прямо в окно, и всё на подоконнике – Ленин кактус, синяя солонка, засохшая веточка вербы, которую Маша принесла с прогулки ещё в марте и которую почему-то никто не выбросил – всё это стоит в золотом мягком свете, будто волшебство наяву, и пыль на стекле светится, и трещина в углу подоконника, которую я всё собирался замазать, тоже светится. Всё красиво. Всё совершенно не нужное и совершенно прекрасное.
По привычке ставлю чайник. Не потому что хочу чаю – глотать почти невозможно, каждый глоток теперь как будто протискиваешь через что-то тугое и горячее внутри. Просто руки сами тянутся к чайнику, потому что утро, и потому что так было всегда – встать, поставить чайник, смотреть в окно пока закипает. Миллион раз. Я не буду ломать этот порядок сейчас. Забавно, людей нет на рабочих местах, а вода все еще течет из крана, электричество все еще поступает в дома, но скорее всего это не на долго. Глупая мысль промелькнула, повезло тем у кого свой дом со своим колодцем и они в 1%. Улыбка или что то похожее на мгновенье появилось на лице.
На автопилоте, пока чайник шуршит в тишине подхожу к окну. Улица пустая. Не как ночью пустая – не тревожно, не мрачно, – а как-то очень спокойно. Стоят машины. Открытое окно напротив с белой занавеской, которую треплет ветер. Тополь у тротуара уже в полном листу, молодой, ярко-зелёный, такой зелёный, что почти неправдоподобно. Я смотрю на этот тополь и думаю, что никогда особенно не смотрел на деревья. Некогда было смотреть на деревья.
Чайник закипает. Я завариваю. Сижу, обхватив кружку ладонями – она тёплая, это приятно, – и смотрю на улицу, и думаю о том, что неделю назад эта улица ещё жила. Неделю. Это очень мало.
Вирус добрался до Европы. Официально – завезён туристами из Азии. Вашингтон выступил с заявлением: Китай скрывал данные, нарушил международные протоколы, несёт прямую ответственность. Санкции. Громкие слова. Фотографии серьёзных людей за длинными столами. Я читал это и думал о другом. В закрытых медицинских чатах уже несколько недель ходили препринты – неопубликованные, без рецензий, но от людей, которым я доверял. Геном вируса был слишком чистым. Слишком симметричным. Слишком – не знаю, как это объяснить человеку не из профессии, – слишком аккуратным для природы. Природа не работает аккуратно. Я написал об этом коллеге в Петербург. Он ответил одним словом: знаю.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.