Юрий Манов – Старьевщики (страница 19)
Приезжаю я, значица, в Мещерское РОНО, тому пять лет в июне будет. Ибо ехать мне больше было некуда. Бизнес мой сырный рухнул, и со съемной квартиры пришлось съехать, а в родительской квартире сестра с мужем и детьми. Она меня как на пороге увидела, аж со страху посинела, испугалась, что я права на жилье предъявлять буду. Да не стал я ничего предъявлять, племянников по вихрам погладил, по машинке заводной им подарил, выпил с сестриным мужем беленькой на кухне, там же и переночевал. А утром забрал диплом из шкафа, и на автовокзал, ближе к земле. Ибо обещаны были государством нашим щедрым сельским учителям подъемные нехилые с предоставлением бесплатного жилья. А вот этого мне в тот момент как раз и не хватало.
Принимает меня начальник этого самого РОНО лично. Лысый дядька старой закалки, в пиджаке с карманами, на лацкане флаг красный и профиль с бородкой клинышком. Увидел меня, обрадовался. А что, я с виду представительный такой, с солидной залысиной, в очках. И галстук опять же красный. Ну начальник и толкнул проникновенную речь об ответственности, о важности момента, мол, когда дерьмократы развалили страну, мы, сельское учительство, должны сохранить принципы и идеалы. Не иначе, как он меня в свою партячейку агитировал. Ну а как же, мне ж в лучшей школе района предстоит историю преподавать! А я, признаться, спать хочу – сил нет. Шутка ли, два часа на автобусе, да час на попутке в кузове. Вот я и разомлел прямо в начальственном кабинете. А разомлев, тихонечко пуговки на пиджаке расстегнул, а то упарился весь. И вот когда РОНОВский начальник разошелся до предела в речи своей пламенной, что с места вскочил, вот в этот самый момент этот самый галстук самым предательским образом наружу и выскочил. А там, на строгом бордовом фоне пальма зеленая самого легкомысленного вида, а на пальме мартышка со здоровенным таким елдаком. Ну, для прикола я этот галстук в секонд-хеде когда-то прикупил за 20 рублей.
В общем, посмотрел на меня верный ленинец взглядом грустным, чиркнул что-то в моем личном деле и сказал, что я свободен. И вместо того, чтобы сеять разумное, доброе, вечное в лучшей школе райцентра, поехал ваш покорный слуга в Сосновку – редкостную дыру, куда даже дежурный трактор не всегда проедет. И все из-за какой-то мартышки. Ну и хрен с ним, я не жалею! Зато какие у нас под Сосновкой грибы по осени! И на мозги никто не капает, а то бы замучили своими проверками да открытыми уроками.
Рядом с костюмом висел мой старый армейский китель. Дембельский! Правда, значки и эмблемы с него я давно роздал местной пацанве, зато погоны с тремя лычками остались. И нахрена, спрашивается, я его с собой взял? Как спецодежду или как память об армии? Экий я, получается, сентиментальный. В рюкзак его! Что-то уже туго лезет. Не иначе, придется еще узел вязать.
Внизу, на полу шкафа хранилось какое-то тряпье, которое в другое время я и руками тронуть поостерегся бы. К примеру, старые спортивные штаны с лампасами. Хорошие, в принципе, штаны, я в них крышу чинил и забор красил. Отсюда драные колени и жуткие пятна во всех местах. Вот это старье так старье! Тут же валялись старые кирзовые бахилы с чудовищными носами. Как же они выручили меня, когда я понял, что щегольские ботиночки с узкими носами в дождливое время года в Сосновке никак не катят. Рядом драные китайские кеды, очень удобные для вскапывания огорода.
Я покопался в сенях, нашел там старый мешок из-под картошки, и запихнул в него и штаны, и бахилы, и кеды, и почему-то воткнутые в них старые кожаные перчатки. Не возьмут так не возьмут, все равно выбрасывать. Ого, целый мешок получился.
Теперь головные уборы. По причине раннего облысения к головным уборам я относился довольно серьезно. А то простудишь лысинку, и никакой доктор Менгеле не поможет. Была у меня в заначке замечательная буденовка со здоровенной красной звездой. Врать не буду, спер я ее в институтском клубе после конкурсного вечера. Мы тогда ставили героико-хореографическую композицию «Комиссары в пыльных шлемах». Ребята были буденовцы, а девчонки из танцевального ансамбля – вроде как лошадки, впряженные в тачанки. «Лошадки» наши были сплошь белой масти – трико на них такое было обтягивающее, и хвосты сзади прилеплены, к крупам, получается. И что этими самыми крупами наши милые лошадки выделывали, словами не рассказать. Слава богу, что мы, буденовцы были не в трико, а в галифе, а то ведь от вожделений и конфуз мог приключиться прямо на сцене. Но буденовку в рюкзак я не положу, я ее на лысинку завтра надену. Утрамбовав мешок, я перетянул горловину веревкой. Конец веревки завязал за нижний угол мешка, чтобы можно было накинуть на плечо. Положил мешок в центре комнаты рядом с рюкзаком. Что ж, можно сказать, я готов.
Я сидел на кровати и тупо смотрел на собранное для обмена барахло. Интересно, а что скажут по этому поводу наши потомки? Ну да, ведь это наш первый контакт с иным разумом. Блин, а вот если правда в школах будут изучать старьевщиков? По какому предмету? Ну, по истории, естественно. Или по социологии? И как сие будет выглядеть? Я встал, представил, что ковер над кроватью – это школьная доска с картой мира, вместо указки вооружился старым удилищем из шкафа и стал расхаживать возле печки:
Я ткнул «указкой» в воображаемую Японию на воображаемой карте и вдруг услышал за спиной легкий смешок. Я резко развернулся, у двери стояла и давилась со смеху Валька Мордовка. Не, ну так и заикой можно сделать. А Джек, сволочь, что же не предупредил? Хотя Валька ему не чужая, когда мы с ней женихались, она пса прикармливала.
– Привет, хозяин. Репетируешь? – ехидно сказала Валька, проходя в комнату. – А у тебя все по-прежнему? Не разбогател?
– Было бы с чего, – отбросил я удилище и сел на табурет:
– Да ладно, завтра разбогатеешь. Я к тебе вот зачем. Помнишь, ночевала у тебя, косметичку забыла. Не находил?
– Не-а. А может ты ее еще где забыла, у зоотехника к примеру?
– Да ладно тебе о грустном… – Валька достала из кармана пальто бутылку игристого вина, поставила ее на стол, сама уселась на кровать, от чего панцирная сетка жалобно всхлипнула. Валька подмигнула мне игриво, мол, помним мы эти всхлипы, очень даже помним, но тут же посерьезнела: – Слышь, Ром, ты тут рассказывал… В общем, я еще спросить хотела, ты ж у нас про старьевщиков все знаешь…
– Так уж и все.
– Ну ладно, Ром, расскажи.
– Чего?
– Ну что наука про них говорит.
– А ничего не говорит. Что тут говорить? Появляются, где хотят и когда хотят. Соберут старье, одарят золотом, и фьють – ищи их, свищи. Откуда появляются – неизвестно, куда исчезают – тем более.
– Но их ведь изучают?
– Наверное, только не поддаются старьевщики изучению. На фото не фотографируются, на камеру не снимаются. Машины около них глохнут, мобильная связь исчезает. Копали землю, где вырастали опухоли, – ноль толку. Радиации нет, грунт как грунт, никаких отклонений.
– Слышь, Ром, а почему они золота по-разному дают?
– А хрен их знает. Чем старьевщики мотивируются – понять сложно.
– А это… Как сделать, чтобы больше дали?
– Ну, не знаю, говорят, старьевщики искренность любят. Ты им все про жисть свою – они тебе золота мешок.
– Так что, словами говорить? Ну, про жисть…
– Нет, – почесал я затылок и начал оглядываться в поисках примера, и увидел солдатиков на полке. Да, у меня солдатики, оловянные, в количестве трех штук. Очень подходяще для примера. Как же я про них забыл?
– Вот смотри, – сказал я, расставляя солдатиков на столе. – Этого, французского гвардейца я купил в Питере, во время экскурсионной поездки. За сто рублей! Зачем купил? Да понравился очень! Красавец, в полной выкладке, в высокой медвежьей шапке и с ранцем за спиной. А усищи какие! Видишь, очень тонкая работа. Конечно, ста рублей было жалко, денег было совсем в обрез, но удержаться я как-то не смог. И даже представил себе, как буду вести урок про наполеоновские войны и гордо продемонстрирую ученикам этакого красавца – усача.